– Мы уже видели ястребов, но орланов ни разу. Это было бы здорово.
Я чуть не сообщила им: с Полом что-то не так.
Я чуть не сказала: думаю, нам нужна помощь.
Но не сказала, поскольку знала, что эти обязательно помогут, а я не хотела, чтобы Патра опасливо смотрела на них, стоя в дверном проеме в своей футболке, из-под которой виднелись трусики, или чтобы Лео шокировал этого папочку своим потным рукопожатием. И мне не хотелось видеть, как Лео шикает на Патру, жестом приказывая ей уйти в дом, или как он подтыкает края рубашки за пояс и моргает налитыми кровью глазами, объясняя им, как побыстрее вернуться на шоссе. И я знала, что, если каким-то образом мне удастся провести эту женщину в козырьке внутрь коттеджа, если нам с ней удастся миновать заслон Лео и попасть в спальню Пола, это, будет конец Джанет и конец Европы, конец всего ценного, что есть в моей жизни. Поэтому я направила женщину неудобным длинным маршрутом вокруг озера, по узкой дороге, по которой когда-то давно вывозили поваленный лес и которой в последние годы совсем не пользовались, поэтому дорога заросла кустарником и молодыми осинками. Я заставила ее сначала тащиться по тропе, по которой местные обычно возили к озеру катера на прицепах, а потом вернуться обратно. Она вела машину молча, и я видела, как внимательно она оглядывает меня в зеркале заднего обзора. Она держала руль и одновременно смотрела на меня, но я отвела глаза и уткнулась взглядом в свои колени.
Сидящий рядом мальчуган протянул руку и дотронулся до баночки с аспирином.
– А что это ты держишь?
– У меня голова болит, – ответила я.
Хотя уже не болела. Боль прошла.
Мы ехали так медленно, а в лесу было так темно, что казалось, двигаются деревья, а не машина. Стволы скользили мимо, механически, размеренно, и среди них машина казалась хрупкой и неустойчивой.
А потом впереди показался коттедж Гарднеров. Перед входом стояла их машина. Жалюзи были плотно закрыты. Белый кот выглядывал из окна.
– О! – воскликнула женщина удивленно. И с явным облегчением, поняв, что достигла конечного пункта поездки. Она опустила стекло, чтобы получше осмотреться. – Какой миленький коттедж. Надежно спрятался от посторонних глаз.
Я заметила, как девчушка записала это в свой блокнотик. Кодедж.
Она аккуратно выводила каждую букву. В лесной чаще.
В какой-то момент – почти сразу как то лето закончилось – лес стал выглядеть совершенно иначе, не как прежде. Поясню. Это ощущение зародилось во мне задолго до того, как приехавшие из «городов-близнецов» девелоперы предложили нам разделить наши двадцать акров на восточном побережье Стилл-Лейк на участки, а потом опять их разделить. Все началось задолго до того, как расширили протоку между нашим озером и соседним, до того, как срубили сосны и осины, а вырубку застроили новыми домами. Это были самые очевидные перемены. Но я говорю о другом. Помню, в начале десятого класса я наблюдала, как ветер треплет сломанную ветку, и подумала тогда, что это земная орбита провоцирует цепную реакцию погодных изменений, отчего ветки с неизбежностью и ломаются. Я вгляделась в зеленые листья и вообразила, как в них электроны с не очень далекой (и не очень яркой) звезды превращают двуокись углерода в желто-зеленый лист. Эйб издох той же осенью, и, роя для него могилу под соснами, я начала думать о том, что произойдет, если мы никогда не обнаружим где-то еще во Вселенной ни людей, ни гуманоидов, ни разума, ни клеток, ни вообще никакой жизни. И я начала думать, что, быть может, все астрономы не там ищут и что разница между живым и неживым в лучшем случае незначительна, а может быть, и вовсе не имеет смысла. Мы все вывернули наизнанку. Мы направили свои телескопы в космос в надежде увидеть там себя, а увидели лишь отражение множества сгустков химических веществ.
И ничего не могло помочь мне избавиться от скуки. После того как умер Эйб, после того как уехали Лео и Патра. Ничего не могло изменить моего одиночества.
22
В десятом классе, в первый день учебы, я встала ни свет ни заря. Мои родители еще спали в комнате за кухней, а я оделась – джинсы, зеленый шерстяной свитер, ботинки – и запалила пропановую печку, что стояла рядом с раковиной. Поначалу я видела только голубое пламя во мраке, но когда вода в чайнике забурлила, в окно уже заглядывал серый сентябрьский денек. Сосны ежились под ветром с озера. Я процедила кофе через влажную тряпицу, налила маслянистую черную жижу в отцовский термос. Поставила термос к себе в рюкзак. Псы скулили даже после того, как я выпустила их из мастерской. Они рвались с цепей, привязанных к колышкам. А с цепей капали капли росы. За лето они снова привыкли к моему присутствию. И просто похлопать по спине или погладить по холке – теперь им этого было мало, но даже для этого у меня сейчас не было времени. Я налила, нещадно расплескивая, их варево в четыре миски и придвинула их к поленнице. В любом случае у моих псов всегда чувство голода проявлялось сильнее, чем привязанность. И получив свой завтрак, они сразу забыли о моем существовании.
Шоссе было пустынным, тихим. Осенний туман висел на ветках деревьев вдоль обочины, заглушая лесные звуки и шумы, превращая пятимильный марш-бросок в город в долгое скольжение от одного клочка асфальта до другого. Чтобы согреться, я энергично размахивала руками. Сердце стучало все сильнее, и теперь уже ничто не могло его заставить биться медленнее.
Дойдя до Мейн-стрит, я резко свернула за автозаправку Катерины. Она еще не открылась. Плексигласовые стекла боковой стены лавки были еще темными. А на заднем дворе у нее вечно сушились на бельевой веревке две оленьи шкуры, которые обычно вызывали у меня любопытство, но теперь я торопилась и не стала останавливаться на них посмотреть. Я топала по влажной лесной тропинке мимо сгоревшей лесопилки, чьи обугленные останки торчали выше сосен и терялись в тумане вверху. Я шла, не сбавляя шага. Вышла на берег Гон-Лейк, где, как мне было известно, Катерина держала на привязи свое второе алюминиевое каноэ, не использовавшееся годами.
Через несколько минут поисков я обнаружила потрепанную лодку, стоявшую вверх дном в камышовых зарослях и иле, чуть подальше от устья ручья. Подойдя к лодке по воде, я перевернула ее – сначала вылила из нее воду и потом рукавом свитера очистила от грязи сиденья. Солнце уже разогнало туман над озером. Водная гладь была сплошь покрыта рябью от плавающих близко от поверхности карпиков и водомерок над ними. Я погрузила оба весла в холодную воду ручья, чтоб ополоснуть их, потом прислонила к стоящему на берегу каноэ. Я была готова. Готова для встречи с Лили.
Вернувшись в город и подойдя к бейсбольному полю за зданием школы, я присела на скамейку бэттеров и стала ждать. Я знала, что отец Лили обычно довозил ее сюда, она вылезала из его машины, и он ехал дальше, к себе в лесничество. Если она собиралась сегодня прийти в школу, я могла бы перехватить ее по дороге. Мне нужно было ей кое-что передать, и мне хотелось передать это не где-нибудь, а именно в каноэ. Я решила сказать ей, что получила от мистера Грирсона письмо. И если она не поверит, я хотела ей рассказать, как мы с ним близки, мистер Грирсон и я, – куда ближе, чем могло бы показаться со стороны, – а сблизились мы с ним после олимпиады по истории. Я написала это письмо сама накануне вечером. Я слямзила банку пива из мастерской и хорошую перьевую ручку из маминой коробки для рукоделия, которую она прятала под раковиной. Сидя у себя в «лофте», когда родители уже заснули, я написала на желтой почтовой бумаге аккуратными печатными буквами. Мне понадобилось только вспомнить, как Патра в отеле стояла на коленях перед Лео, чтобы в голове у меня возникла нужная картина. После этого слова приходили сами собой.
Я написана это письмо для Лили, запечатала его. Мне хотелось увести ее куда-нибудь в такое место, откуда она не смогла бы от меня сбежать, пока не прочитает письмо до конца. Прогулка на каноэ на Гон-Лейк – это было бы просто прекрасно, а если бы Лили что-то заподозрила, тогда можно было бы отвести ее в лес за бензозаправку, где Катерина прятала в ведрах свои оленьи шкуры и окровавленные топоры. Или я могла бы это сделать прямо тут, около школы, если бы она отказалась пойти со мной на озеро, – прямо тут, среди жесткого травостоя, на глазах у хоккеистов. Пусть смотрят, если хотят. В конце концов, мне было все равно. Где-то между домом и бейсбольным полем я жутко рассердилась. Где-то в конце августа – начале сентября у меня на коже шеи и головы возник неприятный зуд, словно кто-то колол туда сотнями иголок, а еще я стала ощущать спертость в груди, которая почти никогда не проходила. Мне не хватало духу сходить на Мейн-стрит, даже купить снасти в лавке у Боба, потому что рядом стоял банк, в котором лежали мои деньги, заработанные присмотром за Полом. Я теперь не могла ни пройти мимо начальной школы, ни сходить в Природоохранный центр лесничества, который совсем недавно был моим самым любимым местом в мире. Я не могла никуда пойти или стать кем-то. Я дрожала от волнения, дожидаясь Лили около бейсбольного поля. И надеялась, что Лили появится до звонка с последнего урока.
Я увидела пикап ее отца после того, как от школы отъехали последние автобусы. Он резко вывернул руль, свернув к бордюру, отчего доски и открытый кулер закружились в кузове, точно в танце. Я встала и нетвердой рукой вытащила из кармана письмо. После того как пикап все-таки приехал, хотя поначалу я не была уверена, что Лили вообще появится, и после того как она распахнула пассажирскую дверцу, – все, что я хотела сделать с ней, стало неизбежным. Теперь все должно было просто идти своим чередом. Теперь, так или иначе, она должна была увидеть, что это не игра, – то, что она наболтала про мистера Грирсона, и что нельзя сделать кому-то подлянку, а потом выйти сухой из воды…
Как только она вылезла из кабины, первое, что я увидела, были ее влажные волосы. Они болтались тяжелыми канатами по обеим сторонам ее головы, и она была вся какая-то странно развинченная, как на шарнирах. Когда она спускала ноги на асфальт, ей пришлось обеими руками придержать дверцу, и я подумала: «Боже мой, да она же пьяна!» – но потом заметила ее огромное голое пузо, вылезшее из-под красного свитера с капюшоном. Уже такое большое! А когда солнце осветило ее кожу, я чуть ли не младенца внутри заметила. Я могла поклясться: силуэт крошечного человечка.