Каверин В. Эпилог. М., 1989. С. 353).
2 На даче К.Г. Паустовского в Тарусе.
3 Жена и дочери Э.Г. Казакевича.
4 Во втором сб. «Литературная Москва» были опубликованы стихи М. Цветаевой со вступительной статьей И.Г. Эренбурга. «Крокодил» (1957. 20 февраля. № 5) поместил по этому поводу фельетон И. Рябова «Про Смертяшкиных». В выступлении на 3-м Пленуме Московского отделения СП СССР В.А. Каверин характеризовал этот фельетон как «позорную попытку загрязнить память М. Цветаевой», а Л.К. Чуковская назвала его «общественно непристойным». Письмо в защиту М. Цветаевой, направленное в «Литературную газету» С.Я. Маршаком, К.И. Чуковским, С.П. Щипачевым, Вс. Ивановым, М.В. Исаковским, А.Т. Твардовским, М.А. Светловым, В.А. Луговским, П.Г. Антокольским и Л.Н. Мартыновым, опубликовано не было.
5 Ассоциация с названием повести Э.Г. Казакевича (1953) «Сердце друга».
В.Ф. Пановой
а
<Дата по штемпелю: 18 июля 1957>
Милый друг Вера Фёдоровна!
Давно-давно ничего о Вас не знаю, а хотела бы узнать. Напишите хоть словечко!
Сейчас сижу на даче, в чудной природе и погоде, но ничего не вижу и не чую, т. к. перевожу, как проклятая, по 14 час. в сутки. И если бы ещё что-нб. «путнее»!
Книга мамина дошла до состояния подписи в печать, в каковом и пребывает уже много месяцев, и из какового, видимо, не выйдет. Думаю, что тираж ограничится тем экз<емпляром> вёрстки, к<ото-р>ый остался у меня случайно. Ну, что же ещё прибавить? Остаюсь жива, здорова, чего и Вам желаю. Целую Вас крепко, сердечный привет мужу.
ВашаАЭ
Б.Л. Пастернаку
28 августа 1957
Дорогой мой Боренька! Тысячу лет не писала тебе, но знала основное - что ты чувствуешь себя лучше. Слава Богу. Ещё в один из коротких приездов в Москву узнала в Гослите, что твоя книга стихов непременно выйдет в этом году1. А вот что хотелось бы узнать: сильно ли изменился её состав, и что с предисловием? Напиши мне хоть две строчки о своих делах. Очень мило по сибирской инерции продолжать держать тебя в душе — и только, но там ведь к этому меня обязывали расстояния, и ещё всякие другие непреодолимости, а сейчас ведь по-другому («Так — никогда, тысячу раз — иначе!»16), и, пожалуй, нет никакой нужды совсем не видеться и даже не переписываться!
Милый друг мой, как ты живёшь, как твоя поясница, как колено? Что ты делаешь? Что, помимо слухов, на самом деле, с книгой стихов и с предисловием? Как «Доктор»? И ещё: что говорят доктора? И ещё: как ты выглядишь? Ходишь ли гулять?
Я в Тарусе, видимо, недалеко от того имения, о котором ты упоминаешь в своём предисловии17, в той самой Тарусе, где прошло детство и отрочество маленьких Цветаевых, где всё прошло, кроме, вопреки пословице, окской воды. Собор, где кто-то из Цветаевских прадедов моих был священнослужителем, теперь превращён в клуб, в прадедовском доме артель «вышивалок», в бабкином — детские ясли , вместо старого кладбища — городской сад. Домик, в котором росли мама и Ася, — уцелел почти неизменный, там живёт прислуга и «обслуга» дома отдыха. До Цветаевых там жил - и умер - Борисов-Мусатов5, мама рассказывала, что в комнате, отданной детям, долго ещё выступали после всех побелок и окрасок следы кисти Борисова-Мусатова: последнее время своей жизни он работал лежа, стены и потолок комнатки в мезонине служили ему палитрой. — Но в чём же дело? Почему именно река остаётся неизменной? Почему уже давно не та вода остаётся той самой рекой? Нет больше никого из живших здесь - никого больше! Ни Вульфов6, ни Цветаевых, ни Поленова и Борисова-Мусатова, ни милого Бальмонта, ни милого Балтрушайтиса, ни многих-многих единственных! А река остаётся - и теперь я смотрю на неё, и, благодаря её неизменности, вижу, осязаю, пью из того источника, который оказался творческим для мамы. Вот это всё она видела впервые и на всю жизнь, здесь родились её стихи, родились, чтобы не умереть. Вот они, рябина и бузина всей её жизни, горькие ягоды, яркие ягоды. Вот и деревья, у которых «жесты трагедий», и река — жизнь, Лета, и всё равно жизнь.
А всё же я до многого дожила - спасибо судьбе, Богу и людям. Дожила до встречи с тобой, и вот теперь до встречи с самими истоками маминой жизни и её творчества, дожила до собственной своей предистории! Дожила и до того, что прочла твой роман, и предисловие к стихотворной книге, где так глубоко и просто о маме - ведь всё это — чудеса из чудес, и, когда хочется немного поворчать — чудеса останавливают меня и не позволяют мне быть мелочной... Ах, Боренька, все-то мы мелочны! Ведь важно, чтобы написано было, ведь именно в этом чудо, а мы ещё хотим и издания написанного, т. е. чуда в кубе! Ну, хорошо, милый, м. б. доживём и до этого, но ведь гораздо важнее, что написанное тобой и мамой доживёт до поколений, которых мы сейчас и угадать-то не можем, и с ними вы будете «на ты». Дорогой ценой заставляет сегодня платить за право жить в завтра, жить во всегда.
Крепко тебя целую, будь здоров!
5Виктор Эльпидифорович Борисов-Мусатов (1870-1905) - русский живописец. И.В.Цветаев пригласил его пожить в арендованном им доме в 1905 г., когда семья Цветаевых в Тарусе не жила. На маленьком тарусском кладбище над Окой установлен памятник Борисову-Мусатову работы скульптора Николая Андреевича Андреева (1873-1932).
6 На даче Песочное, где прошло детство сестер Цветаевых, в 1913 — 1930 гг жили ученый-кристаллограф Георгий (Юрий) Викторович Вульф (18631925), его жена Вера Васильевна (урожд. Якунчикова; 1871-1923) - свояченица В.Д. Поленова и их сын Владимир - пианист.
ИЗ ТЕТРАДИ 1957 г.
Первые сентябрьские дни 1957 г., Таруса. Поездка в Ве-легож на пароходе. Сосновый бор, песчаная дорога вверх, уступами — уступы - ступени образованы корнями сосен. Дом отдыха - отдыхающих не видно -множество ярких, но угасающих цветов. Всё выше и выше — липовая аллея, ведущая в никуда, и оттуда вид во всю ширину туда, налево, где Ока, вновь и вновь петляя, идёт к Алексину. День серебряный с золотыми просветами, и вид такой же — серебряная Ока, золотые пески. Хотели было идти этим берегом до тарусского перевоза, обратно; дороги нет, заплутались в лесу. Среди лип, осин, сухостоя, грибов и бурелома, оврагов, ручьёв, кустарников. Когда выглянуло из-за туч и вершин вечернее солнце, увидели, что идём совсем не в том направлении. Пришлось кое-как возвращаться обратно, через лес, через сжатое поле, липовую аллею, вниз, к пристани. Обратный пароходик давно ушёл, бакенщик уехал в Тарусу, два мрачных рыболова на берегу переправить нас на ту сторону не берутся. Вечереет. Идём к избушке бакенщика - может быть, там кто-нибудь есть. Встречает нас аршинная надпись - «Осторожно, собака» и сама собака, преогромный и дружелюбный пес на трёх лапах, а четверная поджата.
Потом появляется старик в капитанской фуражке, начальник пристани, отец бакенщика. Берётся перевезти нас; в лодке начинает расспрашивать, кто мы, откуда, рассказываем вкратце, говорим, что строимся, конечно, спрашиваем, не знает ли он плотников. - «А где строитесь?» - «Да в Тарусе, на Воскресенской горе, может быть, знаете участок Цветаевой, так вот там!» - «Ещё бы не знать участок Цветаевой... и самих Цветаевых всех знал, и Ивана Владимировича, и Валерию, и Настю, и Марину, и Андрея Ивановича... Цветаевы были, можно сказать, первые дачники в Тарусе; где теперь дом
отдыха, так то была вся их территория. И ведь вот как бывало — уедут они на зиму, все вещи оставят, сундуки, сервизы, замочек повесят - и всё. И хоть бы раз кто забрался и набедокурил — нет, всё всегда бывало в порядке. Помню, раз как-то приезжал, толи поздней осенью, толи зимой, Андрей Иванович с товарищем, немного побыли и уехали, а нам, ребятишкам, любопытно было, как они там хозяевали, мы и забрались в дом. Видим - печку топили, кашу варили, каша недоеденная так и осталась в чугунке на шестке. Всё мы посмотрели, всюду походили, и уж очень понравился нам один стакан — мы его и взяли себе, а чтобы больше, или там по сундукам шарить, этого не бывало, это нет! Так вы, значит Маринина дочка, так-так. Маму Вашу Мусей звали, Анастасию Ивановну — Настей. Боевые они были, одна чуть побольше, одна поменьше. Одна в очках ходила, то ли Настя, то ли Муся, не помню. А барышни были очень хорошенькие, за Настей один ухаживал, Мишкой звали, а прозвище у него было Дубец, красивый был, капитаном на пароходе. Уж как же мы, бывало, смеялись над ним - ну куда, мол, ты лезешь, — профессорская дочка и сын сапожника! Ну как же мне не знать Цветаевых - мать моя, старушка, бывало, всё у них бельё стирала. Хорошие были люди, хорошие»...
Зовут старика Розмахов, Ефим Иванович. Ещё много интересного рассказывал он про Тарусу тех лет, про старожилов, рассказывал и про цветаевских родственников Добротвор-ских, особенно про одну из дочерей, Людмилу Ивановну, врача Тарусской больницы, основанной её отцом.
Б.Л. Пастернаку
9 апреля 1958
Христос Воскрес, дорогой друг Боренька!
Целую тебя, милый, желаю тебе счастливой весны и здоровья, всегда люблю тебя, неизменно помню. Прости меня за всё видимое моё невнимание к тебе — жизнь очень тяжела и пожирает меня всю без остатка, а пока перемалываешь всё тяжелое, хорошее куда-то девается и не ждёт. Я в вечном тумане и угаре от работы и заботы, разных работ и разных забот, сливающихся в нечто такое нудно-однообразное! Как слепая лошадь по кругу. Где уж тут хоть письмо тебе написать, хоть приехать и рассказать о том, что накапливается, копишь-копишь для тебя что-то милое и радостное, а оно, не находя себе выхода, сгорает и превращается всё в тот же уленшпигелевский «пепел - прах - Клааса, что стучится в сердце моё».