– Ага, – вякнул Андрей. – Да здравствует человек морозоустойчивый, не нуждающийся в кислороде, пьющий вместо воды щелочные растворы! – Он уверенно поднял графин и наполнил рюмки. – Ну и уродуйтесь. По мне, вы как есть гады, так гадами и останетесь. Хоть с чешуей, хоть четырьмя ногами.
«Яйценесущие, перепончатые, жопокрылые, – вспомнил он слова бармена. – А внутри сопли. Сопли вместо души».
– Верно, верно сказано, – пробормотал Андрей.
– Вы о чем это? – не поняла Ксена.
– Не слушайте, – отмахнулся он. – Вокс попули и всякая такая ахинея.
Три небольших рюмки произвели на него неожиданный эффект. Задачи отрезвить «партнера» перед симбионтами не стояло, и на сей раз они обошлись без самоуправства. Напротив, как и предупреждала Ксена, симбионты усилили воздействие алкоголя, и Андрей оказался в той приятной кондиции, когда тело и язык еще остаются под контролем, а течение мыслей – уже нет.
Прищурившись, он посмотрел на Ксену и вдруг заметил, что она едва держится на ногах.
– Ого-о… – сказал Андрей.
Ксена опиралась рукой на стену, но ладонь то и дело соскальзывала. Она бездумно оглядывала комнату и медленно моргала, словно боролась со сном. Пятьдесят грамм водки оказались для Ксены убойной дозой.
Андрей вдруг с изумлением обнаружил, что у нее васильковые глаза. Он увидел это еще при первой встрече, но то, что свалилось на него потом, не позволяло вспоминать о такой ерунде. Глаза – ярко-голубые, как у ребенка. И вовсе они не холодные.
– Что-то ваш ритуал не пошел мне на пользу, – с трудом выговорила Ксена. – Мне бы самой сейчас симбионты не помешали.
– Так введите их себе.
– Не имею права. Система не опробованная. И, как выяснилось, непредсказуемая.
– Да, ответственность за целый мир – это тяжело. Ничего, скоро пройдет.
– Мне неуютно, – призналась она. – Больше никакого алкоголя. И вообще, с какой целью вы его принимаете?
– Именно с этой, – Андрей, улыбнувшись, указал на ее подгибающиеся колени и похлопал по подушке. – Не мучайтесь.
Ксена с трудом отлепилась от стены и села на кровать.
– Ваши ритуалы иррациональны, – сказала она. – Некоторые вообще не поддаются осмыслению.
Андрей повернулся и молча посмотрел Ксене в лицо. Сколько же ей все-таки лет?
– С одной стороны, невообразимая распущенность, с другой – огромное количество условностей, – продолжала она. – В этом невозможно разобраться. Главное, отсутствует единый алгоритм.
– Но это же замечательно?
– Нет, – она мотнула головой. – Это сложно.
– Вы рассуждаете, как подросток, которому нужно быстро, много и все равно, с кем.
– Откуда вам знать, о чем я говорю? – возмутилась Ксена.
– Вы сегодня пахнете иначе.
– Это, наверно, этиловый спирт.
У Андрея закружилась голова.
– Волнуетесь? – спросил он. – Не нужно. Алгоритмы существуют, только они не всем известны.
– Мне не о чем волноваться, – заявила она. – Подробней об алгоритмах. Пожалуйста.
– Вы их знаете. Выбирайте самый простой, прямая дорога короче.
– А вам не кажется, что в данный момент это ваша забота?
Андрей равнодушно хмыкнул и потянулся за графином.
– Ну ладно, – нетерпеливо бросила Ксена. – Вы не могли бы…
Он затрясся от смеха:
– Во множественном числе это звучит особенно смело.
– «Вы» – это не множественное число.
– Ты меня поняла.
– Хорошо, «ты». Ты не мог бы…
– Быстрее!
– Что?..
– Быстрее! – приказал Андрей.
– Какое хамство… – прошептала она. – Ладно, Волков. Ты…
– Еще быстрее, – сказал он, глядя ей в глаза.
– Волков… ну трахни же меня. Трахни меня, Волков.
«Welcome! Welcome! Welcome!» – бежало впереди бесконечное приветствие.
Андрея толкнули в спину. Процедив «сорри», он отошел от эскалатора и часто заморгал. «Шереметьево». То ли третье, то ли четвертое.
«Шереметьево-4», – мгновенно проявилось в мозгу. Ну конечно, четвертое, как он мог забыть? Только… только вот зачем он здесь находится? Кого-то встречает?
Андрей двинул плечом и обнаружил, что держит в руке чемодан. Не большой и не тяжелый. Возможно, полупустой, с каким-нибудь хламом, который…
Джинсы, белье и три рубашки, купленные наугад.
Правильно, путешествовать налегке свойственно юным бродягам, но не респектабельному джентльмену. Он опустил голову: хорошие туфли и дорогой костюм. Ногам было удобно, хотя обувь казалась слишком большой, явно не его размера.
Сорок четвертый с половиной. – Новая подсказка прозвучала так мягко и естественно, словно Андрей вспомнил то, что давно знал.
– Разве у меня не сорок третий? – прошептал он.
– Заканчивается регистрация пассажиров на рейс «Москва – Найроби», – объявили в зале.
Андрей машинально вернулся к эскалатору и, только встав на ступеньку, понял, что не представляет, куда он идет. Едва эта мысль успела оформиться, как ее сменила другая:
По прилету в Найроби проверить, нет ли слежки, и набрать местный номер 736–049.
Оказывается, он знал и это. Странно: нельзя сказать, что Андрей об этом забыл, однако, чтобы вспомнить, ему потребовались определенные усилия. Как будто необходимая информация хранилась в отдельных ячейках, каждая из которых была закрыта уникальным ключом. Во всяком случае, понять все сразу Андрею не удавалось.
Сойдя с эскалатора, он пошел к столу регистрации и вновь замер.
Он летит в Найроби… Зачем?
Убедившись в отсутствии слежки, позвонить по номеру 736–049, – настойчиво повторилось в мозгу. Что-то похожее на инструкцию. Или даже на приказ.
Андрей растерянно достал билет, но с места не сдвинулся.
Девушка за стойкой приветливо улыбнулась:
– Сэр, если вы летите этим рейсом, прошу вас поторопиться. Регистрация уже закончилась. – Не дождавшись ответа, она посмотрела в свой монитор. – Господин Мамонтов? Пожалуйста, поспешите, все пассажиры уже на борту.
– Я не Ма… – начал было Андрей, но осекся.
Документы выданы на имя Евгения Павловича Мамонтова.
Он поднес билет к глазам, но желтый прямоугольник с красным уголком «VIP» тут же перестал его интересовать. Рука, в которой Андрей держал пластиковую карточку… Эта рука была чужой.
– Я никуда не лечу, – заявил он.
– Сожалею, – отозвалась девушка. – Сдать билет вы можете на первом этаже.
Развернувшись, он устремился к полированной стене.
– Господин Мамонтов, касса возврата внизу!
– Да, да, – пробормотал Андрей, не отрывая взгляда от зеркальной поверхности.
Навстречу ему, размытый и чуть искаженный, шагал мужчина с легким чемоданом. Классическая, как у политика, стрижка и солидный костюм. Очки в золотой оправе без диоптрий. Андрей их не чувствовал, словно давно привык, и лишь увидев в зеркале, сообразил, что смотрит на мир через стекла. Он медленно снял очки, чтобы лучше разглядеть лицо, хотя и так уже знал, что не ошибется. Это лицо Андрей помнил. Да и фигура… У Володи Серого был такой торс, что не скроешь никаким пиджаком.
Андрей остановился возле стены и, отпустив чемодан, приложил к ней ладони. Из зеркала на него смотрел Серый, в этом не было никаких сомнений. Владимир, которого, как и всех, разорвало в клочья, едва Дантист соединил контакты. Разве что окно… Но ведь оно было закрыто, и Серому до него оставался целый шаг. Неужели это возможно – выскочить, пока кто-то нажимает на кнопку?
Помогли рефлексы, приобретенные за время варварских тренировок в диверсионной школе. Оружие он не бросил, а просто разжал пальцы и позволил пистолету выскользнуть из ладони. Пуля уже пошла к своей цели, да это было и не важно: до взрыва он успевал сделать только одно движение. На счет «раз». На счет «два» воздух превратится в огонь, это он понимал. Рядом было окно, и он совершил то единственное, что давало шанс на спасение: он подпрыгнул. Невысоко, но так, что ноги оказались над подоконником. Остальное сделала ударная волна.
Раньше, чем пистолет упал на пол, стекло высыпалось из рам и повисло вокруг гудящим облаком. Сзади давил кромешный жар, наполненный острыми щепками. Пламя влекло тело вперед, а вместе с ним и рой обугленного мусора, который только что считался двухэтажным загородным домом. Осколки обгоняли, а некоторые он обгонял сам, и вся эта кипящая каша впивалась в плоть, проникала под кожу, оставалась там или проходила насквозь, вспарывала мышцы и вены, дробила кости, убивала и убивала его тысячу раз…
Из окна он вылетел фактически мертвым, и пока тело коснулось земли, он успел стать еще мертвее.
Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем ему удалось открыть глаза. Без толку: он ничего не видел. Где-то неподалеку ревела сирена, и он пополз от нее прочь. Не глядя. Не понимая. Не помня. Он просто полз, и в этом была вся его жизнь.
Второй раз он очнулся уже под утро. Вверху за кронами светили остатки звезд. Желание поесть затмило рассудок, и он дотянулся до какого-то лопуха. Мясистый стебель и влажный от росы лист. Горькая шершавая мерзость, которую он пережевывал левой стороной. Справа язык проваливался, там не было ни зубов, ни десен. Трудно представить, сколько сил потратил покойник, чтобы преодолеть сотню метров до жиденького подлеска. Теперь он жрал траву – долго, пока не затошнило. Когда он встал на ноги, с него чуть на свалились штаны, пришлось перестегнуть ремень сразу на три дырки. Ни грамма жира: симбионты, поддерживая жизнь в теле с разорванным сердцем, сожгли все резервы. Сейчас, получив новое топливо, они вернулись к своей работе.
Он мог двигаться, он уже мог идти. Остальное было не важно.
Многое он вообще не запомнил. Он знал, что доехал до города, но вот на чем… Можно было лишь догадываться, как он добился согласия водителя, а позже – его гарантированного молчания. Обращаться к врачам на имело смысла: они бы ему скорее помешали, чем помогли. Не ему, конечно, а симбионтам. И, вероятно, сообщили бы о странном пациенте – либо в Академию Наук, либо в Госбез. Исполняя долг перед родиной, сдали бы его как нелюдь, как… гада.