Как же мало они знают, думала Александра, о том, что ждет их впереди. Секс, ловушки, усталость, смерть. Она хотела, чтобы Сьюки поскорее закончила демонстрировать свои прелести (оранжевые волосы с их фальшивым сиянием и белые искривленные зубы с их искусственным блеском) в кричаще ярких интерьерах «Бэй-сьюперетта», вернулась и отвезла их, двух одиноких женщин, домой по прибрежной дороге, той же самой, если не считать десятка новых домов с видом на море, по которой Александра, бывшая тогда на тридцать лет моложе, носилась в своем тыквенного цвета «субару» на пляж или — с бьющимся в такт дробному стуку двигателя сердцем — в «Ленокс сивью апартментс» в те дни, когда там жил Даррил ван Хорн, каждый день устраивавший вечеринки, открывавшие перспективы, которые могли с легким щелчком отпереть заклинившийся кодовый замок ее жизни.
Иствик, как многие очаровательные городки по всей Новой Англии, в стремлении привлечь туристов и занять местных жителей приурочивал разнообразные празднества специально к августу, словно стараясь компенсировать недостаток официальных торжеств в этом месяце. Последовавшее за сбросом двух атомных бомб окончание Второй мировой войны никогда не удостаивалось красного дня в календаре. Вместо этого проводились широко рекламируемые экскурсии по заброшенным трикотажным фабрикам с экспонатами под стеклом музейных витрин и увеличенными фотографиями эпизодов промышленного прошлого, выставленными между рядами навсегда остановившихся станков. В бывших фермерских сообществах устраивались ужины по случаю начала жатвы и сельскохозяйственные ярмарки, хотя количество соревнующихся за приз Самой большой тыквы или Самого откормленного борова сокращалось год от года, равно как и количество желающих участвовать в состязании по стрижке овец или перемещению тяжестей запряженными мулами. В бывших пуританских поселениях дома первого периода освоения здешних земель, построенные до 1725 года, открывали свои двери для платных экскурсий, и местные старые девы, облачившись в длинные юбки, отороченные кружевами фартуки и льняные чепцы, просвещали публику, изображая хозяек этих старинных домов. Стилизованные старинные ярмарки, книжные ярмарки, ярмарки произведений искусства заполоняли деревенские лужайки и рощицы палатками, и искатели выгодных приобретений, шаркая ногами, добродушно топтали траву, которая распластывалась по земле и становилась бурой. В Иствике устраивались регаты в самых разных категориях судов: от гребных рыбачьих плоскодонок до управляемых с помощью штурвала яхт под всеми парусами. На берегу, в утешение детям и сухопутным жителям, на территории, принадлежавшей конгрегационалистской, а ныне унитарианской церкви, проводился веселый карнавал; попечители церкви когда-то приобрели эту землю для новых церковных помещений, которые так и не были построены. Уже и то, что каждые пять лет существующее грандиозное сооружение покрывали новым слоем белой краски, а каждые двадцать ремонтировали гниющие колокольню, половые доски и подоконники, забирало все средства.
Сьюки было не оттащить от суеты и сверкания огней, между тем как Александра по возвращении с поминальной службы испытывала отвращение к тому и другому. Проходя мимо электрических приборов в квартире, она начала чувствовать не то чтобы явные разряды, но некое неприятное покалывание, проникавшее глубоко в замкнутое пространство ее существа. Однажды, стоя возле телефонного столба напротив почтового отделения на Док-стрит и пытаясь вспомнить, что, кроме необходимости послать поздравительную открытку и небольшой чек ко дню рождения своему сиэтлскому внуку, привело ее в центр города — такие провалы ближней памяти случались у нее все чаще и чаще, пугая внезапными пробелами, начисто стиравшими то, что было полчаса назад, это было вызывающе очевидным и абсурдно банальным, — она вдруг едва не была сбита с ног невидимым разрядом, вызвавшим судорогу всех мышц той стороны ее тела, которая была обращена к столбу. Хотя никто из немногих людей, оказавшихся рядом и сосредоточенных на собственных делах, не заметил этого феномена, он хлестнул ее, как громко выкрикнутое оскорбление, и оставил ощущение тошноты, какое появляется, когда машина резко виляет, объезжая неожиданно возникшее на пути препятствие. Земная, освещенная солнцем сцена вокруг нее — сверкающий тротуар, упитанные люди в шортах, отбрасывающие приплюснутые самодовольные тени, привядшие циннии на клумбах возле цементных ступенек почтового отделения, американский флаг, обвисший высоко на столбе, — показалась вдруг безвкусно-неуместной, как шикарный десерт, поданный на завтрак. Чувство отвращения сопровождало ее весь остаток дня. Она была потрясена. У нее уже начал пропадать аппетит. Когда перед ней ставили еду, организм с трудом вспоминал, для чего она нужна. Ее слюнные железы постепенно переставали функционировать.
Во время карнавала искусственное веселье — пронзительные вопли, доносившиеся со стремительно крутящейся подвесной карусели, когда ее клетки, свисающие с длинных раскачивающихся тросов, бросали своих добровольных затворников из стороны в сторону; время от времени менее возбужденные вскрики испуга с судорожно вращающегося «чертова колеса», когда оно останавливалось, чтобы выпустить пассажиров из нижней кабинки и впустить новых, между тем как остальные зависали, раскачиваясь, на разных уровнях и у тех, кто оказывался на самом верху посреди ночного холода, вырывались панические восклицания, — угнетало ее, приводило в оцепенение, изгрызало и сжевывало ее прочную сердцевину, прежде всегда уверенно приветствовавшую сюрпризы и свежие ощущения. Она ловила на себе подозрительные взгляды окружающих; люди то ли чувствовали ее нынешнюю отчужденность, то ли вспоминали дурную репутацию, которую она приобрела здесь три десятка лет назад.
Сьюки ворчала:
— Кончай кукситься, Великолепная. Здесь нужно веселиться.
— Веселиться? Кажется, мое веселье закончилось.
— Не говори так. Посмотри на этих счастливых детей.
— По мне так они выглядят ужасно. Им давно пора быть в постели, и они это знают.
Дети утыкались лицами в бумажные кулечки сахарной ваты или старались пошире разинуть рот, чтобы откусить кусок облитого глазурью засахаренного яблока. Взрослые рявкали на них, побуждая принять участие в какой-нибудь бросающей вызов смерти гонке или рискнуть пометать кольца на опасно острые штыри, лишая их безопасности и тишины детской постели, соблазняя смехотворными посулами чего-то особенного, что они смогут наблюдать, если пробудут здесь достаточно долго. Александра и сама делала то же самое, в этом же самом городе, но то было столетия назад. И в тех ночных ожиданиях принимал участие другой человек, какая-то другая женщина, с более здоровым желудком и более жизнерадостным взглядом на жизнь.
— Ты посмотри! — воскликнула Сьюки. — Это же Крис Гейбриел!
— Скорее! Прячемся!
— Почему? Зачем нам прятаться? Ты же сама сказала: «Да пошел он!»
— Я так сказала? Это ты сказала, когда превратилась в Джейн.
Видение в белых артистических штанах и футболке с каким-то девизом на груди направилось к ним, повинуясь призывному кивку Сьюки. В свете карнавальных огней мужчина выглядел молодым, его лицо — ангельски гладким, губы были пухлыми, словно надутыми, волнистые платиновые волосы поредели только на темени и двумя тусклыми залысинами надо лбом, образовав треугольник, с которого свободно спадал единственный тщательно уложенный локон. Он напоминал Джеймса Дина, если бы Дин жил в Средние века и был выше ростом. С кривой полуулыбкой, характерной для этой кинозвезды, он спросил:
— Как поживаете, дамы?
Хотя талия его уплотнилась за последние годы и лицо огрубело, голос остался высоким и ленивым, как у того подростка, которого они смутно помнили. Надпись на футболке в двух строках — зеленой и красной — гласила: «Жги зерно, а не нефть». Его фигура обладала странным отражательным свойством, Александре казалось, будто она окутана светонепроницаемыми парами ртути. Было трудно поверить, что он имеет столь грубое намерение — убить ее. Однако слух об этом способствовал возникновению между ними своего рода эротической связи, необходимого для любовного флирта напряжения, которое Сьюки тут же закоротила своим нетерпеливо-ревнивым голосом.
— У нас все хорошо, — ответила она, заправляя волосы за уши и подняв лицо, чтобы заглянуть ему в глаза.
— Прекрасно, — сказал он, немного обеспокоенный ее уверенным тоном.
— А что вы здесь делаете? — продолжала Сьюки. — Вы по-прежнему живете у этой мерзкой Греты Нефф?
— Да. Отчасти.
Интересно, что он имеет в виду, подумала Александра: что Грета только «отчасти» мерзкая? Вслух она сказала более любезным тоном:
— Мистер Грант, вы пробудете в Иствике до конца лета?
Престарелый юноша, этот стройный мальчик, превратившийся в дряблого мстителя, уставился на нее своими голубовато-бесцветными, как свет электрической лампочки, зрачками, обрамленными синим ореолом радужки. Она почувствовала, что он действительно может причинить ей серьезный вред подобно тому, как это может сделать невинное существо вроде медведя или работающий механизм, или закон слепой Природы.
— У меня есть дела, которые нужно закончить, — ответил он вполне любезно. — Они могут потребовать времени.
— Похоже, вы не злоупотребляете пребыванием на солнце, — сказала она, надеясь за улыбкой скрыть, как потряс ее его смертоносный, бездушный взгляд. — Иначе в августе в здешних местах у вас должен был бы быть прекрасный загар.
— Я пользуюсь средством от загара номер сорок пять, — сообщил он. — Вам тоже не мешало бы. Рак кожи — не шутка.
— В моем возрасте, — сказала Александра игриво, в душе ненавидя затронутую тему, — это почти шутка, существует много куда более худших разновидностей.
Он посерьезнел, приняв вид профессионала.
— Тем, кто работает на телевидении, ограничивают допустимую степень загара. Режиссеры терпеть не могут, когда вы являетесь в понедельник на площадку загорелым. Загар невозможно скрыть. Если вам нужен загар, купите его в бутылке, говорят там, особенно актрисам. Во время порносъемок в Долине им объясняют: следы от бикини на телах актрис отвлекают зрителя на размышления о том, как эти актрисы выглядят в купальных костюмах, с кем они ездили на море, что было у них в корзинках для провизии и каковы эти женщины в нормальной жизни, а подобные мысли способны убить фантазию.