Сьюки нетерпеливо вклинилась в разговор:
— А может, разжечь? Сделать девушку более реальной?
«Ей незачем стараться защищать меня, — подумала Александра. — Я сама в состоянии себя защитить, если решу, что оно того стоит».
Кристофер, казалось, засомневался:
— Парни, которые смотрят этот хлам по телевизору, — люди незамысловатые. Им не нужен настрой на реальность.
— Вы знакомы со многими порноактрисами? — спросила Сьюки.
— С несколькими. Они приятней и нормальней, чем вы думаете. Многие из них занимаются йогой. Она помогает поддерживать стройность фигуры и укрепляет дух, а также помогает им расслабиться в перерывах между съемками. Все говорят о том, как трудно мужчинам сниматься для порно — по мне так вовсе не трудно, — но и для женщин это не сахар. Эти раскаленные софиты, эти пресыщенные рабочие и ассистенты, глазеющие на них… В этом бизнесе преуспевают только те женщины, которые не позволяют тоске одолеть их.
Кокетничая, чтобы подавить ужас — ибо вечность смерти выступила из-за вымученной шумихи гулянья и бессмысленной скрежещущей музыки, чтобы столкнуть ее с неумолимостью свинцовой реальности, — Александра спросила:
— Выходит, это таким актерством вы занимались?
Его запавшие небесно-голубые глаза, когда он вновь обратил их на нее, на сей раз смотрели мягче, он воспринимал ее как уже свершенное деяние, мысленно уже достигнутую цель.
— Может быть, — сказал он. — Но если и так, то я неважно справлялся. Для этого нужно, чтобы кошечка тебе очень нравилась. Фильмы — если это не однодневки, которые с ходу лепят в номере мотеля с помощью ручной видеокамеры, — делаются, как я уже сказал, в Долине, вблизи западного побережья. Я же не хотел уезжать из Нью-Йорка. Нужно быть безмозглым дураком, чтобы это сделать.
Немного задыхаясь, как это теперь ей было свойственно, Сьюки, уловив настроение Александры, спросила:
— А вам совсем не нравятся женщины?
— Я сказал, они должны «очень нравиться». Снимаясь в порнофильмах, вы либо любите их, либо ненавидите. Ненавидеть не так уж плохо для этой цели. Они — звезды, вы — мясо. Я не возражал ни против того, ни против другого. Режиссеры говорили мне, что в этом мой недостаток. Я сейчас имею в виду не только порно. Я имею в виду актерство как таковое. Все женщины такие самовлюбленные и агрессивные по сравнению с моей сестрой!
— Она была очаровательна, — мгновенно подхватила Сьюки.
— Такая способная и милая, — согласилась Александра. — Какое несчастье, что с ней это случилось.
— Да, — неуверенно произнес он, несколько обескураженный таким единодушием.
— Послушайте, Крис, — сказала Сьюки, — почему бы вам как-нибудь не зайти к нам выпить? — Теперь обескуражена была Александра. Сьюки поспешила добавить: — Уверена, вам будет интересно посмотреть, что сделали с домом Леноксов внутри. А нас можете любить или ненавидеть, — шуткой смягчила она свое предложение.
— Ну, я не знаю… — начал он, но Сьюки перебила:
— Оттянемся шампанским. Как в старые времена, с Даррилом.
— Я не пью, — сказал он. — Похмелье лишает это занятие удовольствия. И снижает тонус кожи. Она начинает выглядеть дряблой.
— Тогда приходите на чай! — воскликнула Сьюки, становясь, на взгляд Александры, немного надоедливой, ее голос сделался странно высоким и пронзительным, словно она внутри своего старого тела сократилась, превратившись в девочку. — Мы приготовим чудесный травяной чай, правда, Александра?
— Ну, если ты так говоришь… — Неотменимый факт грядущей смерти все еще сдавливал Александре горло.
— Тогда в следующий вторник, — продолжала уговаривать Сьюки. — Чай втроем, в четыре. В половине пятого. Вы же знаете, где мы живем, не так ли? Третий этаж, вход с парковочной площадки.
— Да, но… — опять забормотал Крис.
— Никаких но! — отмела возражения Сьюки. — Признайтесь честно, ведь у Греты Нефф такая тоска! В конце концов, сколько кислой капусты вы способны съесть?
— Ладно, — сказал он, обращаясь к Сьюки с видом неуклюжего подростка. Потом его взгляд снова вернулся к Александре. — Вы знаете, — сказал он ей, — в таком оборудовании, — он обвел рукой подвесную карусель, надувную комнату смеха, вращающуюся под звуки механической музыки наземную карусель, обсаженную едва держащимися на ногах от головокружения детьми, голые цветные лампочки, подвешенные на протянутых от киоска к киоску проводах, — которое постоянно разбирают, перевозят из города в город и на скорую руку собирают на новом месте с помощью кучки алкоголиков и наркоманов, остается много оборванных проводов. Вы еще не почувствовали на себе никаких электрических разрядов?
— Несколько совсем слабых, — призналась Александра. — Я решила не обращать на них внимания.
— Напрасно, — заявил он, вымучив кривую ухмылку своими пухлыми губами красивого мальчика и повторив широко охватывающий круговой жест, шикарный, но неуклюжий, в стиле, который вызвал в памяти обеих женщин видение его исчезнувшего наставника Даррила ван Хорна. — Электроны, — сказал Крис, — они повсюду. Они составляют самое жизнь.
— Расскажете об этом во вторник, — поспешила вмешаться Сьюки. — На нас начинают обращать внимание.
Толпа поредела, открыв взору печально примятую траву— растоптанный салат следов под кричаще-ярким электрическим светом. На спине майки Кристофера, когда он удалялся от них в этот меланхолический последний час карнавала, женщины прочли две строки — одну зеленую, другую черную: «Голосуйте за Эла, долой Даблъю»[54]. Это была старая майка.
Две женщины, склонившись друг к другу, поговорили еще несколько минут, стоя за киоском, торговавшим сахарной ватой. Над полосатой пластмассовой лоханью тощая механическая рука продолжала сворачивать бумажные кулечки с сахарной пряжей, для которых уже не было покупателей. Детей наконец увели домой спать, остались только усталые старшеклассники и рабочие в засаленных комбинезонах, начинавшие сворачивать оборудование. Александра спросила Сьюки:
— Что на тебя нашло?
— А что? Почему бы и нет? Надо держать его поблизости и присматривать за ним. Это наш единственный шанс. — Сьюки говорила своим репортерским голосом, категоричным и в то же время небрежным, ее поджатые губы придавали лицу самоуверенный вид.
— Он хочет нас убить.
— Я знаю. Так он говорит. Но это может быть обыкновенным сотрясением воздуха, а Джейн — просто совпадение.
— Должна тебе заметить, дорогуша моя, что меня очень раздражило то, как ты пыталась подлизаться к нему. Ты была слишком уж льстива. Что у тебя на уме?
Ореховые глаза Сьюки невинно расширились; в микрокосме золотистых крапинок ее радужных оболочек плавали отраженные карнавальные огни.
— Ничего, кроме твоих самых насущных интересов, душечка, — призналась она.
— Миссис Ружмонт! — Должно быть, ее окликали уже второй раз, но Сьюки услышала голос не сразу: идя по Док-стрит, она размышляла о добродетели и самопожертвовании (существуют ли они на самом деле или все это лишь лицемерие и попытка пустить пыль в глаза ради собственных целей?), одновременно держа перед мысленным взором образ Дебби Ларком, ее ладную белокожую фигуру, облаченную в простое серое платье, как бледное пламя в пелену дыма.
Недовольная тем, что ее прервали, Сьюки обернулась, ожидая увидеть спешащего к ней Томми Гортона, грузного человека с почти сомнительной репутацией, длинными, как у хиппи, волосами, неухоженной бородой, недостающим зубом и покалеченной рукой. Но борода и волосы были у него аккуратно подстрижены, а осанка стала более прямой. Она уловила дуновение самонадеянной юности, коей был некогда полон этот человек, влюбленный тогда в нее, но, кроме того, влюбленный в собственную красоту, которую она же ему и открыла.
— Том, — сказала она с тщательно отмеренной теплотой, — очень мило. Как поживаешь?
Ему не терпелось выложить свои хорошие новости, его обветренное красное лицо так и светилось ими.
— Смотри, — сказал он, подняв свою бедную искореженную руку. Несколько пальцев на ней медленно шевелились. — Они начали двигаться. И чувствительность возвращается.
— Ну так это же замечательно! — произнесла она, ошеломленная. — Что говорит твой врач?
— Она говорит, что это чудо. Велит разрабатывать их дальше.
Сьюки обратила внимание на неожиданное местоимение. Впрочем, конечно, теперь среди врачей, включая ее собственного в Стэмфорде, много женщин. В Средние века мужчины насильственно лишили ведьм возможности практиковать искусство врачевания, а теперь оно к ним возвращается, поскольку, как заметил Нэт Тинкер, серьезные деньги в медицине больше не вращаются. Ее докторица, хоть была выше ростом и старше Дебби Ларком, обладала такой же, как та, способностью успокаивать улыбкой и такой же сдержанной внутренней страстью, словно действенная добродетельность приносила ей чувственное вознаграждение — что-то вроде грудного вскармливания младенца. Наконец женщины начинают наследовать мир, предоставляя мужчинам все больше увязать в своих презренных фантазиях о насилии и собственном превосходстве.
— Я так рада за тебя, Томми, — сказала Сьюки, но душа ее витала далеко от радости за Томми Гортона; он был чем-то наподобие магазинчиков на Док-стрит, отчаянно, но тщетно пытавшихся приманить покупателей, или мерцания безуспешно стремившейся в открытое море воды на их задворках — осколком былых приключений, дорогих для нее прежде всего тем, что она их пережила, сумев уберечь свою яркую, чистую индивидуальность от шрамов. — Когда это началось? — спросила она из вежливости, поскольку Томми явно хотелось поговорить об этом событии.
— Вот это самое главное. Около двух недель тому назад. Я сидел дома, смотрел по «ящику» какое-то идиотское игровое шоу с участием знаменитостей, пока Джейн прибирала в кухне, и вдруг почувствовал покалывание в руке. Меня прямо подбросило в кресле, я двадцать с лишним лет ничего подобного не ощущал. А потом, ближе к ночи, начался дикий зуд. Я не мог спать, но мне было наплевать на это. Что-то происходило. Утром я посмотрел на свою руку, и мне показалось, что я могу шевелить пальцами, чуть-чуть. И еще мне показалось, что кости встали в более нормальное положение. С тех пор это повторялось каждый день, каждый день происходило небольшое улучшение. Да, мне бывает при этом больно. Но это боль, которая дает результат. Я уже могу держать вилку в этой руке. Посмотри! — Он несколько раз сложил пальцы все еще уродливой багрянистой и вялой руки щепоткой. Сьюки смущало то, что они беседуют, стоя посреди оживленной утренней Док-стрит, но складывалось впечатление, что прохожие сознательно не обращали на них внимания, вероятно, все они уже слышали историю Томми. — А суть в том, — продолжал он, стараясь глазами, покрасневшими от старости, пьянства и жалости к себе, притянуть к себе блуждающий взгляд Сьюки, — что это наверняка сделала ты. Ты и твои подруги.