[55] действует так же и так же поддается измерению, как поле, возникающее вокруг провода, а Герц на своем осцилляторе в 1880 году измерил скорость распространения и длину его волн. Скорость оказалась равной скорости света, что показывает, что эти волны являются формой существования света, или наоборот. Что касается длины, то, как, вероятно, известно даже вам, когда она достаточно велика, когда расстояние между вершинами волн составляет не миллиметры, а метры и даже километры, получаются радиоволны, благодаря чему мы имеем беспроводной телеграф, радио, радары и телевидение. Далее, — настойчиво продолжил он, видя, что женщины готовы начать задавать вопросы или сменить тему, — на нашего старого друга Даррила ван Хорна Максвеллово центральное интеллектуальное построение — мысль о том, что электричество являет собой несжимаемый поток и это открывает фантастические перспективы, — произвело огромное впечатление. Казалось бы, такого не может быть. Но уравнения, выстроенные на этом гипотетическом основании, идеально соответствовали реальному функционированию электромагнитных полей. Такая петля из реальности в фантазию, — он руками, как это делал Даррил, очертил в воздухе траекторию, — и обратно заворожила его. Другая вещь, которая показалась ему весьма перспективной, — это призрачность квантовой теории. Двойственность волновых частиц, принцип неопределенности Гейзенберга и взаимозависимая поляризация двух связанных между собой частиц, электронов или фотонов, — из чего вытекает, что, измерив спин[56] одной, можно быть уверенным, что спин другой будет дополняющим, даже если они находятся на расстоянии световых лет друг от друга, — автоматически рождают восхитительную возможность телепортации со скоростью, превышающей скорость света. Для Даррила эти алогичные, но очевидные факты были все равно что грубые швы, оставленные на изнанке ткани, извините за выражение, Творения. Щели, которые Бог не смог заделать. И они могут быть использованы так же, как дефекты человеческого восприятия и интуиции могут быть использованы для создания иллюзии сценической магии. Но магия может обращаться реальностью, так же как реально беспроводное электричество. Квантовая реальность связи между частицами на расстоянии может быть распространена и на мир, выходящий за пределы мира частиц. Например, электронно-лучевой осциллоскоп способен направлять луч электронов с помощью горизонтальной и вертикальной металлических отклоняющих пластин. Он может заставить светиться флуоресцентный материал; он также может насыщать вещество, включая ткани человеческого тела, избыточным количеством электронов, придавая им отрицательный заряд, то есть он сам как бы представляет собой провод, только без изоляции.
Обе женщины, как он и предполагал, прервали его наконец не имеющими никакого отношения к тому, что он говорил, речами.
— Катод! Катар! — выкрикнула Сьюки. — Ересь, выросшая из корня романтической любви! Вы все равно говорите о любви!
— Значит, вот что вы каким-то образом сотворили с Джейн! — воскликнула Александра. — А теперь принялись за нас!
Кристофер покраснел.
— Вовсе нет, — солгал он. И, обращаясь персонально к Александре, добавил: — Существуют технические трудности, объяснением которых я не хочу отнимать у вас время. Мистер ван Хорн столкнулся с ними и, по обыкновению, ушел в кусты. У него было невероятное количество идей, но он никогда не доводил их до конца. Кроме того, он все время переезжал с одной квартиры на другую и бросал на старом месте все оборудование. Вот почему я порвал с ним в конце концов — мне нужна стабильность. Меня осаждали продюсеры, мне было двадцать с небольшим, и я был, как они это называли, телегеничен, но я не мог показаться на съемочной площадке после его пьяных ночных разгулов. Он вечно приглашал кучу народа — бесполезного народа: людей с улицы, развратных прихлебателей и отъявленных мошенников. Когда я жаловался, он говорил: «У них тоже есть души» — как будто это должно было меня с ними примирить. Плевать мне было, есть у них души или нет! Я хотел лишь регулярно питаться и каждую ночь спать в одной и той же постели. А он был неугомонным. Хотел побывать везде — чем дальше, тем лучше: в Албании, в Узбекистане, Зимбабве, на Фиджи, в Судане, Ираке. Ему просто нравились эти названия; он легко схватывал языки, поверхностно, конечно: счет, «да», «нет»… Китай. Эта идея приводила его в полный восторг. «Миллиард с четвертью душ! — восклицал он бывало. — На пороге всех пороков капитализма, и не осталось ни единого бога, чтобы их защитить!»
— Мы втроем ездили туда, — сообщила ему Сьюки. — Это было забавно, но все еще вполне невинно. Даррил умер бы от скуки.
— Когда мы водили с ним знакомство, — заметила Александра, — он так скучал, что даже мы забавляли его. И даже Неффы и Холлибреды.
— Он был неразборчив, — пожаловался Кристофер, глядя в свой стакан, в котором осталось лишь два полурастаявших кубика льда. — Есть еще скотч?
— Я поделюсь с вами, — предложила Сьюки, бескорыстно выливая ему остатки своего. — А сама переключусь на вино.
— Я тоже, — сказала Александра. — Травяной чай — надувательство.
Кристофер скосил на нее глаза:
— Как у вас с аппетитом в последние дни?
— Так себе, — призналась она. — Меня немного подташнивает, особенно по утрам и вечерам. Это ваша работа?
Прежде чем ответить, он глотнул виски и задумчиво облизнул губы.
— Это ваша собственная работа, — сказал он. — Вы испытываете вину перед моей сестрой.
— И перед своей дочерью тоже, — согласилась Александра. — Той, что живет здесь, в Иствике. Она никогда никуда не уезжала, бедняжка. Приклеилась к этому месту и ищет чего-то, что я ей недодала.
— Внимания, — предположил он. — И правил, по которым следует жить.
— Ох, пожалуйста! — запротестовала Сьюки. — Давайте обойдемся без психологии. Я проголодалась. Крекеры с водорослями кончились, нечего макать в соус. Принесу каких-нибудь других из кухни. Думаю, обычные «Ритц» тоже сойдут.
Она вышла.
— Люди сами вызывают у себя рак, — мрачно сообщил Александре Кристофер.
— Я знаю, — ответила она. — Чувством вины или стрессом.
— Это доказанное психофизическое явление, — тоном лектора добавил он.
— Представьте себе, что сделал бы Даррил, будь он здесь? — крикнула из кухни Сьюки. — Он бы сыграл на пианино!
— У нас нет пианино. У нас нет даже магнитофона, — сказала Александра и тут же поняла, что устарело даже само это название.
— У нас есть радио! — откликнулась Сьюки. — Чтобы слушать прогноз погоды и безрадостные новости. — Она вернулась с ослепительной улыбкой во все зубы и блюдом нового печенья. — Найдите радиостанцию WCTD, — распорядилась она. — Девяносто шесть и девять FM. Они вечерами транслируют джазовую музыку.
Занятно, размышляла Александра, чувствуя, что вечеринка катится уже на другой скорости, насколько старательнее работают женщины, когда их двое, чтобы ублажить мужчину и польстить ему, даже такому, как этот, по большинству параметров никчемному типу, упитанному гомосексуалисту, пытающемуся излить на престарелых женщин месть за свою скучную маленькую сестру, давно умершую… Давно умершую: Дженни была пустой скорлупой, лежавшей в своем гробу на новой территории Кокумскуссокского кладбища, и бледным тайным образом, все больше и больше тускневшим в памяти Александры; тайным и робким — невестой вечной ночи. За малую долю секунды — словно мгновенно открылись лепестки круговой шторки на гигантском объективе или разъехался сдвижной потолок, когда-то существовавший здесь, — она заглянула в бездну собственной смерти, в чистоту вечного Ничто. Но, слава Богу, шторки сразу же затянулись — плотно, как анус. Она все еще была здесь, в ярко освещенной комнате.
Сьюки сама нашла нужную волну, сигнал из Эшэвея, Род-Айленд, был достаточно сильным, чтобы его мог уловить даже их маленький приемничек, чьим основным назначением было сообщать время крупными красными цифрами любому временному постояльцу, который, пробужденный позывом мочевого пузыря или тревогой обремененного чувством вины сознания, шаркая, брел в замешательстве через гостиную в глухой послеполуночный час. Из приемника вырвалась музыка, засоренная треском статического электричества, — глубокий страйд[57] фортепьяно, парение кларнета, выкрики корнета, громкие дроби барабанов, прорывающиеся сквозь настойчивый медный ритм заносчивых тарелок; каждый инструмент по очереди исполнял свое соло, после чего со стародавней учтивостью отступал назад под всплеск аплодисментов, снова вливаясь в ликующий строй ансамбля. «Да, да, да!» — выпевало собрание инструментов, пока последний такт не оповестил конец глухим ударом барабана.
— Помнишь Даррила и его «Буги соловья с Беркли-сквер»? — спросила Сьюки в наступившей на миг тишине. — Он был ужасен, но мог быть таким чудесным.
Радио заговорило, не молодым голосом университетского студента, а утробным басом престарелого любителя джаза, профессора или швейцара, которому было позволено несколько вечерних часов исполнять роль диск-жокея. Он сообщал место происхождения (Новый Орлеан, 1923 год, или Чикаго, 1929-й, или Манхэттен, 1935-й) и называл состав ансамбля и солистов (Кинг Оливер, Луи Армстронг, Бенни Гудман) с печальной серьезностью, приличествующей прекрасному, но отжившему свое музыкальному жанру.
— Интересно, как люди танцевали под это? — поинтересовался Кристофер.
— Они линдили[58], они джиттербагили[59], — сказала Сьюки. — Хотите покажу?
— Нет, благодарю.
Но вот другой диск («А теперь, друзья, для смены ритма — медово-спокойный свинг, который возглавлял список наиболее популярных пластинок в 1940 году, великая композиция Гленна Миллера „В настроении“!») был поставлен на проигрыватель где-то за двадцать миль, на границе с Коннектикутом, и благодаря чуду электромагнитных волн музыка неудержимо полилась с треском из маленького коричневого радиоприемника в Иствике. Сьюки стояла возле клетчатого кресла с пологой спинкой, на котором, делая вид, что не замечает ее, развалился гейбриеловский отпрыск.