Подеста, услыхав ее, готов был рассмеяться, но удержался. А затем женщина ему говорит:
— А этот вот мой братец должен деньги с него получить за четыре работы да отступные за осла, что он ему испортил, не в обиду вам будь сказано.
Подеста и спрашивает брата, правду ли говорит эта женщина. Тот отвечает:
— Господин подеста, я человек темный, плохо слышу. Сестренка-то моя сказала вам, в чем дело.
Подеста подзывает рассыльного и посылает его с вызовом на следующее утро к тому, кто якобы погубил фиговое дерево.
На следующее утро истицами брат, и ответчик — все предстают перед судом. Подеста говорит:
— Добрая женщина, что ты требуешь от этого человека?
И она предъявляет иск за свое фиговое дерево и иск от имени брата, так как он, мол, глухарь и болван.
Выслушав ее, подеста говорит ответчику:
— Правда то, что говорит эта женщина?
Тот, крутя головой и подставляя уши, говорит:
— Господин подеста, я плохо слышу.
Как только он сказал, что не слышит, кто-то поблизости, приставив губы к его уху, закричал, что есть мочи:
— Подеста спрашивает, правда ли это.
А тот говорит:
— Я не знаю, кому отвечать.
Женщина говорит:
— Это он притворяется. Правда, он глуховат, но хорошо слышит, когда хочет слушать.
Подеста, чтобы свалить с плеч эту докуку и так как там были еще всякие родственники, сказал женщине, что он считает необходимым, чтобы истица обратилась к какому-нибудь дружественному посреднику, и велел крикнуть об этом на ухо ответчику. Словом, они такового назвали, и подеста приказал, чтобы арбитр и стороны на следующий день к нему явились. На следующий день, когда они перед ним предстали, подеста сказал, что слушание дела должно быть закончено через три дня под страхом пени в размере двадцати пяти лир. Посредник же стоял как истукан, и если стороны были туги на ухо, то арбитр был глух как пробка. Там присутствовало много местных жителей, которые нет-нет да и подсмеивались. Подеста и говорит:
— Добрая женщина, кроме тебя, никто ничего не слышит, и я тебе говорю, что хочу вынести приговор по этой тяжбе.
Женщина, сразу же решившая, что она уже выиграла дело о своем фиговом дереве, говорит:
— Ради бога, прошу вас!
— Мой приговор таков: ввиду того, что и та и другая сторона в этой тяжбе глухи, а посредник, которого вы сами себе выбрали, тоже глух и я знаками ничего не сумел бы им объяснить, а также принимая во внимание, что новый подеста будет здесь через месяц, я передаю ваше дело ему.
Женщина, которая хорошо слышала, сложила на груди руки, умоляя подеста, чтобы он ее отпустил и чтобы ей не приходилось столько времени дожидаться решения по делу о ее фиговом дереве. И подеста ответил ей:
— Женщина, как я сказал, так и постановлю. Иди с богом.
Женщина и глухари отправились по домам, а те, что были при этом, услыхав приговор, прекрасно поняли, что подеста хотел этим сказать.
А именно, чтобы они, все три, будучи глухими, дождались глухого подесту и чтобы он, как знаток их обычаев, завершил это дело вглухую, как оно и должно было завершиться между глухими.
Новелла CXLVII
Один богатый человек с большими деньгами, решив обмануть таможню, набивает себе полные штаны куриных яиц; таможенники, которым об этом донесли, заставляют его при проходе через заставу сесть, и он, раздавив яйца, вымазывает себе всю задницу; заплатив за обман, он остается при своем позоре
Только что рассказанная новелла[67] приводит мне на память другую, о некоем флорентийце, который был богачом, но скрягой и скупцом почище самого Мидаса. Задумав обмануть таможню меньше, чем на шесть грошей, он с убытком и позором для себя уплатил гораздо больше, хотя и защищал свою задницу броней из яичных скорлуп. Итак, жил-был некий негодяй с богатством в добрых двадцать тысяч флоринов, которого звали Антонио (отчества его не назову, чтобы не порочить его родни) и который, находясь в деревне, решил отправить во Флоренцию две дюжины, а то и целых тридцать яиц. Слуга и говорит ему:
— Придется заплатить пошлину, ведь на четыре яйца полагается один грош пошлины.
Тот, услыхав это, берет всю корзину, зовет с собой слугу и, зайдя в комнату, говорит:
— Бережливость хороша во всякое время. Я хочу сберечь эти деньги.
С этими словами, забирая по четыре яйца и задрав спереди подол, он стал запихивать их себе в штаны. Слуга говорит:
— Ой, да куда вы их кладете? Ой, да вы не пройдете по дороге!
Антонио отвечает:
— Как бы не так! У меня в этих штанах снизу такое дно, что туда влезли бы и куры, которые снесли эти яйца!
Слуга отвернулся и от удивления осенил себя крестным знамением.
И вот Антонио, запрятав яйца, пускается в путь и широко ступает, словно в штанах у него целых два мотка пеньки. А когда подошел к воротам, он сказал слуге:
— Иди вперед и скажи таможенникам, чтобы они повременили закрывать ворота.
Слуга так и сделал, но не удержался и под величайшим секретом обо всем сказал одному из таможенников, а тот сказал остальным:
— Вот самая замечательная новость, какую вам когда-либо приходилось слышать: сейчас здесь пройдет один человек; он пришел по своему делу, и у него штаны полны яиц.
Один говорит:
— Предоставьте это дело мне, и вы увидите, какая будет игра.
Другие сказали:
— Делай, как знаешь.
И вот подошел Антонио:
— Добрый вечер честной компании, и прочее.
Первый таможенник и говорит:
— Антонио, поди-ка сюда и отведай-ка доброго вина.
Тот ответил, что ему пить не хочется.
— Ничего, выпьешь! — И тащит его за плащ и, отведя куда хотел, говорит — А ну-ка присядь.
Тот отвечает:
— Неохота, — и ни за что не соглашается.
Таможенник говорит:
— Чтобы почтить человека, можно и заставить, — и толкает его на скамейку.
А тот как сел, ему показалось, что он садится на мешок с битыми стеклами. Таможенники говорят:
— Что это там под тобой, что так здорово затрещало? А ну-ка привстань!
Старший и говорит:
— Антонио, ты же не будешь возражать, если мы приступим к выполнению наших обязанностей! Мы хотим посмотреть, что это там под тобой и что там так зашумело.
Говорит Антонио:
— Нет у меня под собой ничего, — и поднимает плащ со словами: — Это, видно, скамейка заскрипела.
— Какая там скамейка? Скамейки не так трещат. Ты подымаешь плащ, а ведь дело не в нем, а где-то еще.
И они заставляют его постепенно подняться и вскоре, увидев, как что-то желтое стекает ему на чулки, говорят:
— А это что? Мы хотим взглянуть на штаны, откуда сие, как видно, и проистекает.
Один слегка его встряхивает, а другой сразу поднимает его и говорит:
— У него штаны полны яиц!
Антонио говорит:
— Тише, они все побились. Я не знал, куда их положить. Это сущая малость для таможни.
А таможенники:
— Их, верно, была не одна дюжина.
На что Антонио:
— Клянусь честью, их было не больше тридцати!
Таможенники говорят:
— Вы, как видно, человек хороший и клянетесь по чести. Но как прикажете вам верить? Если вы обманываете вашу коммуну в малом, вы легко это сделаете в большом. Вы же знаете, как говорится: «Собаке, которая лижет пепел, не доверяют муки». Но, так и быть, оставьте нам залог, а завтра утром придется пойти к начальникам и доложить об этом случае.
Антонио говорит:
— Увы мне! Клянусь богом, я буду опозорен. Берите, сколько хотите.
Один из них говорит:
— Ладно, не будем позорить граждан: плати по тринадцати за каждый грош.
Антонио лезет в кошелек и платит восемь сольдо, а затем дает им еще крупную монету и говорит:
— Берите, а завтра пропьете, но об одном прошу вас — никому ни слова.
Они это обещали, и он пошел своей дорогой, с густо вымазанной и здорово замаранной задницей. Когда он пришел домой, жена ему говорит:
— Я думала, ты остался в городе. Что ты делал так долго?
— Ей-богу, не знаю, — говорит он и, поддерживая себя снизу руками, переступает, широко расставив ноги, как при грыже.
Говорит ему жена:
— Ты что, упал, что ли?
И он рассказывает ей все, что с ним случилось. Едва услышав это, она начинает приговаривать:
— Ах ты несчастный, негодяй ты эдакий! Ни в сказке, ни в песне ничего подобного не бывало! Дай бог здоровья этим таможенникам, которые по заслугам тебя опозорили!
А он говорит:
— Умоляю, замолчи!
А она:
— Что замолчи? К черту твое богатство, когда ты сам себя доводишь до такой беды! Никак, ты яйца хотел высидеть, как куры, которые выводят цыплят? И тебе не стыдно, что молва об этом пойдет по всей Флоренции и что ты навсегда будешь опозорен?
Антонио говорит:
— Таможенники мне обещали, что ничего не скажут.
А жена:
— Еще выдумал одну хитрость! Ведь завтра же к вечеру вся округа будет этим полна. (Так и случилось, как она сказала.)
А Антонио отвечал:
— Ну вот что, жена, я ошибся. Неужели же это никогда не кончится? Разве ты никогда не ошибалась?
И говорит жена:
— Конечно, и я могла ошибаться, но не настолько, чтобы класть себе яйца в штаны.
Тот отвечает:
— О, да ты их и не носишь.
А жена говорит:
— Ну что же такого, что я их не ношу? Если бы я их и носила, я готова была бы ослепнуть, прежде чем поступить так, как ты; да я никогда бы больше и не показалась на люди. Чем больше я об этом думаю, тем больше удивляюсь, как ты мог из-за двух грошей навсегда себя опозорить. Если бы ты хоть что-нибудь соображал, ты никогда уж не нашел бы себе покоя. Да и я больше уж никогда без стыда не появлюсь среди женщин, боясь, что мне на каждом шагу могут сказать: «Смотрите-ка, вот жена того, кто носил яйца в штанах!»
Антонио говорит:
— Ну, перестань же; другие молчат, а ты, как видно, хочешь это разгласить.
А она:
— Я-то буду молчать, а другие, кто это знает, молчать не будут. Говорю тебе, муж мой, тебя и раньше ни во что не ставили, а уж теперь тебя будут считать за того, кто ты есть на самом деле. Выдали меня замуж за великое богатство, а ведь можно было сказать, что меня выдали за великое бесстыдство.