Роль Жакоба в истории мирового кино трудно переоценить. Впрочем, биография этого человека и есть кино. Вся его семья хлебнула горя во время Второй мировой войны. Отец сражался, командовал артиллерийской батареей и попал в плен на раннем этапе. Будучи ребёнком, Жиль с мамой и братом несколько лет скрывался от режима Виши. Пару раз их чуть не схватили. Сцена из фильма Луи Маля «До свидания, дети» (1987), в которой герои прячутся в церкви, имеет самое непосредственное отношение к событиям жизни Жакоба.
После войны, вернувшись в Париж, он начал регулярно посещать легендарную синематеку. Одним из его ближайших друзей стал будущий атлант французской «новой волны» Клод Шаброль. Жиль основал киножурнал «Raccords», который пусть и выходил всего два года — 1950-й и 1951-й — останется в истории изданием, впервые опубликовавшим текст Франсуа Трюффо. В последующее двадцать лет Жакоб активно сотрудничал с французской и мировой кинопрессой, а в 1977 году с подачи министра культуры Франции он был выбран главным отборщиком-делегатом Каннского фестиваля, который именно тогда начал свой вертикальный взлёт к статусу главного киносмотра планеты. Жиль организовал при нём академию для начинающих режиссёров, развил кинорынок до головокружительных масштабов, лоббировал инвестиции в киноискусство со стороны промышленности и частного сектора. По большому счёту, именно усилия этого человека привели к тому, что форум перестал умещаться в старом дворце. В благодарность, в 2001 году Жакоб был назначен его президентом.
Он любил кино бескомпромиссно, для него не существовало запретов и табу. А уж если политика вмешивалась в дела искусства, Жиль действовал особенно решительно — чего стоит одна только приведённая выше история с контрабандой фильма Вайды «Человек из мрамора». В 1979 году Жакоб доставил на конкурс, помимо прочего, «Апокалипсис сегодня» Копполы и «Жестяной барабан» (1979) Шлёндорфа. Обе ленты получили «Золотую пальмовую ветвь» и ныне причисляются к лучшим картинам в истории кино. Казалось бы, в чём же тут заслуга этого человека? Первичная реакция на полотно Копполы в США была вовсе не столь оптимистичной. В ленте нужно было разглядеть потенциал и поверить в неё, чтобы решиться везти во Францию. «Жестяной барабан» вообще клеймили «непристойным» вплоть до 1997 года, пока, наконец, в Оклахоме он не был признан детской порнографией. Эта история в оруэлловском духе хорошо описана[556]. Так что Тарковский, заполучить картину которого на фестиваль было особенным политическим приключением, сразу оказался в числе тех героев, которые интересовали Жакоба чрезвычайно, но познакомились они только в гостях у Гуэрры.
Жиль начал с места в карьер и сразу забросал режиссёра предложениями: помимо упомянутой юбилейной награды, он приглашал Андрея в жюри и, вдобавок, авансом просил ещё не снятую «Ностальгию» в конкурс следующего года. Последнее наиболее примечательно. С одной стороны, вот оно, признание Тарковского: ведущие фестивали сражаются за право провести премьеру его фильмов не глядя! С другой, важно, как режиссёр оценивал скорость собственной работы: 24 марта 1982-го он уверен, что к маю следующего года успеет полностью сделать довольно крупную картину. И, действительно, успеет. От осознания этого становится вдвойне больно: сколько времени было потрачено впустую в СССР! Сколько его он мог бы ещё запечатлеть!
От предложения войти в жюри Тарковский отказался, поскольку уже согласился быть в числе «судей» Венецианского кинофестиваля. А вот отдать картину в Канны Андрей и Тонино пообещали охотно, тем более, что в силу предыдущего обстоятельства, её участие в конкурсе Мостры выглядело бы странным. Что же касается юбилейной награды, режиссёр поблагодарил, сказал, что приедет на церемонию, но попросил официально объявить о его лауреатстве как можно позже. Кто знает, что об этом подумает советское руководство? Это кажется нонсенсом, но негативная реакция на награду соотечественника была вполне ожидаема.
Намечавшаяся поездка в Канны имела большое значение ещё и потому, что давала шанс попросить организаторов, того же Жакоба, устроить встречу с кем-нибудь из крупных политиков, чтобы Франция подключилась к борьбе за Андрюшу, а также за арестованного Параджанова. О друге Тарковский не забывал, тот даже снился ему.
Сразу за рассуждениями об этом в дневнике — неожиданный поворот: режиссёр испугался. Может лучше не ехать в Канны? Вдруг в числе награждаемых за заслуги кинематографистов окажется Вайда? Андрей боялся этого, хотя их связь и так давно была неоспорима: влияние «Пепла и алмаза» на «Рублёва» следует как из анализа картин, так и из воспоминаний современников.
Юный режиссёр впервые увидел упомянутую работу Вайды, будучи студентом. Со слов Юлия Файта, «Пепел и алмаз» выкрал из посольства своей родины один учащийся во ВГИКе поляк. Он принёс коробки с плёнкой в кинозал и устроил импровизированный сеанс. Впрочем, кто-то из ответственных сотрудников института заподозрил неладное и прервал показ, не дав досмотреть его до конца.
В целом, причины опасений Андрея понятны: оборотная сторона оптимистической мифологии трудовых подвигов социализма, а также критика тоталитаризма были и оставались осевыми темами Вайды. Его фильмы вызывали сначала настороженность, а позже резкое возмущение коммунистической партии. В конце концов, режиссёр был официально осуждён ЦК. Тарковский боялся, что встреча с ним может быть истолкована в негативном смысле и это навредит ему и его семье.
Учитывая симпатию Жакоба к поляку, Вайда будет в Каннах почти наверняка. Может, лучше отказаться от награды и протестовать, привлекая максимум внимания, что к отцу не выпускают сына? Как всегда, Андрей не мог выбрать из двух вариантов. В итоге, ни тот ни другой не претворились в жизнь. Тарковский не поехал на фестиваль, хотя и находился в Италии. Первое препятствие, с которым он столкнулся, оказалось неожиданным: требовалось оформить визу. В консульство[557] Франции в Риме они отправились вместе с Норманом. Этот визит вылился в обивание порогов различных кабинетов в лучших традициях советских учреждений. Одни говорили, что частное письмо не является официальным приглашением, другие, что не могут помочь советскому гражданину. Тарковский даже вспылил в конце, но лишь в дневнике: «если французам нужно», пусть сами позаботятся о визе! Французам, конечно, было нужно, и на следующий день документ как по волшебству был готов, но эта проблема меркнет перед событиями следующего дня.
Режиссёру позвонил Нарымов и сказал, что от участия в Каннском смотре следует демонстративно отказаться. Андрей незамедлительно отправился в посольство, где ему удалось получить пояснения. Как и следовало ожидать, требование пришло из Москвы в виде депеши лично от Ермаша. Глава Госкино пояснял такое указание тем, что кинофестиваль не взял в программу множество советских фильмов.
Собственно, в конкурсе не было картин из СССР, но в этом не стоит искать политический подоплёки. С одной стороны, юбилейный форум отличался сильной и интернациональной программой. Можно допустить, что советские ленты этого сезона не могли ей соответствовать. Вот только ни одного русского фильма не было и в конкурсе 1981 года, и 1980-го, если не считать картину-сюрприз под названием «Сталкер». В 1979-м участвовала «Сибириада» Кончаловского — сильная работа мирового уровня, получившая Гран-при. Могла бы претендовать и на «Золотую пальмовую ветвь», но конкуренты тогда оказались титаническими — упомянутые «Апокалипсис сегодня» и «Жестяной барабан». Заглянем ещё глубже в прошлое. В программе 1978 года был «Мой ласковый и нежный зверь» Эмиля Лотяну, в 1975-м — «Они сражались за родину» Сергея Бондарчука, в 1974-м «Совсем пропащий» Георгия Данелии, а до того — только «Солярис» в 1972-м, поскольку «Зеркало» всё-таки удалось не пустить.
Сколько бы московское начальство ни злобствовало, вспоминая высказывание, приписываемое Сталину[558] о том, что «незаменимых нет», Тарковский оставался единственным русским режиссёром, каждую работу которого с радостью брали бы в Канны. Говоря совсем цинично, он был главным оружием советского кино. Тем парадоксальнее, что основным и непримиримым его противником оказывался именно аппарат Ермаша, не дававший снимать, не пускавший на фестивали…
В своей депеше глава Госкино требовал, чтобы режиссёр отказался от поездки в Канны, что называется «по собственному желанию». Как предполагает в дневнике сам Тарковский, дело упиралось в то, что чиновник успел пообещать французам присутствие Андрея и теперь не мог пойти на попятный. Словно в школе, режиссёру предлагалось сказаться больным, простуженным. Абсурд…
Гуэрра оперативно проинформировал о происходящем своих французских друзей. Те уже попросили прислать им фотографии режиссёра, которые они будут показывать на церемонии, если он всё же не приедет. Тарковский рассказал об этом в посольстве, силясь объяснить, что скандальной ситуации избежать не удастся. По их же милости, как ни крути, он вновь будет выглядеть диссидентом, которого душит советский режим даже за границей. Слово «диссидент» режиссёр использовал сам, подчёркивая, что не только быть, но даже казаться им не хочет. Выводы о том, кто именно из участников ситуации портил внешнеполитический имидж СССР предлагается сделать самостоятельно.
Вечером того же дня, когда Тарковский ужинал у Гуэрры, раздался телефонный звонок. Итальянский секретарь Каннского фестиваля сообщил, что Ермаш дал добро, разрешив ехать в Канны. По всей видимости, уже все участники истории были готовы играть ва-банк, кроме самого Андрея, поскольку ставки для него были значительно выше. Мудрый и опытный в этих делах Тонино ответил секретарю, что режиссёр поедет лишь в том случае, если ему позвонят от посла или из Москвы. Других звонков не последовало.
14 мая в Каннах прошло награждение тринадцати крупнейших кинематографистов современности. Тарковский получил памятный знак заочно. Скандала, в общем, не случилось — в этом отношении Андрей преувеличивал — хотя отдельные издания всё-таки обвинили советские власти в его отсутствии на церемонии. В качестве полумеры был организован телефонный мост, и режиссёр имел возможность в коротком диалоге с ведущим — известным артистом Жаном-Клодом Бриали — поблагодарить оргкомитет.