[599] — и крыса, и проститутка».
Подобную оценку «столицы юга Италии» автор этих строк оспаривать бы не стал, но обращает на себя внимание радикальная смена тональности записей. За плохую организацию поездки досталось Норману. Много переживаний из-за Ларисы. 25 мая Тарковский отметил, что у него болят дёсны, а полоскания и антибиотики не помогают, нужно удалять зуб. В свете стратегии голодания, которой он придерживался в то время по совету Анжелы, это вполне могла бы быть цинга. Забегая вперёд, скажем, что 17 июня режиссёр будет жаловаться в целом на скверное самочувствие без еды. «Вы, русские, любите страдать», — сказал как-то ему Дино Гуэрра, когда узнал, что самым вкусным местом кролика Тарковский считает ножку, а не белое мясо грудки. Конечно, это шутка, стереотип, но ведь стереотипы возникают не на пустом месте.
1 июня Андрей писал, что Моццато вообще ни в чём не помогает. Интересно чем же ещё Норман, предложивший режиссёру свой дом и сопровождавший его теперь всегда и везде, должен был ещё ему помочь?
Из Москвы приходили всё более дурные вести, денег у Ларисы не осталось совсем. Наиболее разумным было отправить ей что-то дорогостоящее, вроде видеосистемы, но кто же согласится такое везти? Просить Тонино было неудобно[600], хоть тот и всегда был рад помочь. Опять парадокс: Моццато не помогает, а готового на всё ради друга Гуэрру он не решался попросить.
Роль Ларисы Тарковской в жизни её супруга вполне может послужить (а на самом деле, уже служила) темой для отдельных работ и книг. Многие исследователи и очевидцы оценивают её влияние крайне негативно, но не нам об этом судить. Важно подчеркнуть вот что: помимо многого другого, она изолировала Андрея от достаточно существенной части жизни. С одной стороны — это масса бытовых вопросов, с другой — многие люди, в том числе и коллеги. С некоторыми допущениями это принято называть «защитой тыла», и, похоже, Тарковский часто был благодарен ей за такую заботу. И вот Лариса осталась в Москве, одна, сама нуждающаяся в защите, но муж ничего не мог ей предложить. Это ощущение бессилия было особенно невыносимым и отнимало слишком много нервных сил. Работать стало почти невозможно, редкая запись, касающаяся сценария, появилась в дневнике только 11 июня и резко выделяется на фоне рефлексивных заметок. Следующая рабочая ремарка возникнет почти через неделю. Кстати, «Ностальгия» стоит особняком в фильмографии режиссёра ещё и потому, что большая часть работы над ней прошла в отсутствие супруги.
Нарастало ощущение слабости, страха и сомнения — снова эти три «С», с которыми самостоятельно было не справиться. Усиливалась психологическая потребность в помощи, ожидание внешнего участия в жизни, которое вновь болезненно сталкивалось с тем, что кто-то «совсем не помогает».
Приведённое выше, сугубо схематическое построение — один из примеров возникновения тех неразрешимых противоречий, в тисках которых Тарковский обнаруживал себя в подавляющем большинстве жизненных ситуаций. Помощь в деле с передачей Ларисе техники пришла, откуда не ждали. Совсем скоро, 16 июня, в Рим нагрянул Сизов. Он неожиданно согласился отвезти в Москву посылку для жены режиссёра. Уже одно это значило, что изменилось очень и очень многое.
Впрочем, директор «Мосфильма» говорил об этом прямо и за ужином в Трастевере, и по телефону на следующий день. Он заявил, что Ларису обещали выпустить совсем скоро. Правда, одну. Но наиболее удивительным стало то, что Сизов сам посоветовал Тарковскому написать письмо на имя Андропова, пожаловаться на все свои злоключения и препоны, которые мешают ему работать столько, сколько он хочет и может.
Это был отчаянный удар главы «Мосфильма» по Ермашу. Более того, коль скоро Сизов не сомневался, что давать такие советы безопасно, значит почву он готовил давно, да и поддержку режиссёру всё это время оказывал не на словах, а на деле.
Тарковский собирался последовать совету и написать Андропову. Кто знает, как сложились бы обстоятельства, если бы он, действительно, поступил так. Однако этот план, как и многие другие, внесённые в «Мартиролог», воплощён не был. В данном случае это нетрудно объяснить, причём вовсе не робостью Андрея. Причина в том, что такое письмо имело бы хоть какой-то смысл при условии, если не возвращения в Москву, то, по крайней мере, сохранения отношений с СССР и Госкино. Режиссёр не стал отправлять депешу в данный момент и это — одно из нескольких подтверждений того факта, что он всё же, если не принял решение, то склонялся к тому, чтобы не возвращаться. Впрочем, колебания и сомнения были более чем сильны. 17 июня, вдобавок, в Рим приехал Пер Альмарк и недвусмысленно дал понять, что в Стокгольме «всё готово». Кстати сказать, поскольку Тарковский не владел ни английским, ни шведским, он объяснялся с ним через Моццато — того самого, который, по мнению режиссёра, совершенно «не помогал».
Обещания Альмарка настойчиво приводили к выводу, что возвращаться смысла нет никакого, в Европе можно будет работать куда больше. С другой стороны, 20 июня появилась запись о том, что непременно нужно встать в очередь на получение гаража в Москве. Очевидно, это тоже недавний совет Сизова, который сказал, что окажет содействие. Более того, помочь он обещал и с машиной, причём с иномаркой. Директор «Мосфильма» активно укреплял свои позиции в глазах Тарковского.
Так видел ли Андрей летом 1982 года своё будущее в Москве? Непонятно, удастся ли вывести семью, но скорее — нет. Напомним, что по текущему плану он должен был ещё приехать в СССР для съёмок отдельных сцен. Эта часть договора уже давно воспринималась режиссёром, как опасный рудимент. Для чего? Только для того, чтобы не выпустить его обратно — других причин, по мнению Тарковского, не существовало. Записи об этом появлялись в дневнике всё чаще, поскольку и Ларисе в Москве настойчиво напоминали, что их с мужем «очень ждут». В любом случае, советский рефлекс не упустить ничего, пока дают, не позволял сомневаться: в очередь на гараж надо вставать. Однако многие исследователи именно на основании решения по поводу стоянки делают вывод, будто режиссёр безоговорочно собирался возвращаться[601].
11 июня Лариса сказала мужу, что Солоницыну стало лучше. Такова была скорость распространения информации. На самом деле, в этот день Анатолий умер, о чём Андрей узнает только 15-го. Пронзительная запись в дневнике: «Говорят…, опухоли рассасывались, но стало плохо с сердцем. Вызвали неотложку, ему сделали укол. Неосторожные врачи громко обсуждали его болезнь в соседней комнате. Он слышал. Заплакал. Бедный Толя!»
14 июня в Рим приехал Клаудио Аббадо, чтобы познакомиться с Тарковским. Выяснилось, что именно он уже много лет лоббирует их совместную постановку «Бориса Годунова» в Лондоне. По словам самого дирижёра, впервые он задал вопрос об этом дирекции Ковент-Гардена десять лет назад: «Я увидел фильм… „Андрей Рублёв“, и он произвел на меня очень сильное впечатление, это необыкновенная картина. Идея поставить вместе с Андреем „Бориса Годунова“ родилась от „Рублёва“, от того, как он срежиссировал толпу»[602]. Стало ясно, что легендарный Караян никогда всерьёз не рассматривался в качестве дирижёра в этом проекте.
Первые впечатления Тарковского от Аббадо были нечёткими, трудно составить представление о человеке в ходе официального ужина в присутствии других людей, хотя дирижёру это удалось: «Когда я встретил его [Андрея] впервые в Италии, он ещё знал итальянский неважно. Но в это время он уже говорил по-итальянски достаточно, и мы могли болтать на родном для меня языке. У нас были шутливые прозвища друг для друга, он обращался ко мне не иначе, как „principe“[603] — в самом деле, я происхожу из княжеского рода, но ведь и он, как вы знаете, тоже. Мы рассказывали друг другу о своих семьях: я больше о дедушке, он — об отце. Даже когда мы расставались, я продолжал мысленно говорить с ним: он был для меня увлекателен, как личность, не только как режиссёр»[604].
Следующая встреча состоялась почти через два месяца, 6 августа[605]. Тогда Аббадо пригласил Тарковского на концерт в базилике Санта-Мария-сопра-Минерва (piazza della Minerva, 42, @ 41.897980, 12.478020), расположенной в районе Пинья, возле Пантеона. Внутри этой уникальной церкви с фантастической акустикой до сих пор нередко проходят музыкальные вечера. Кроме того, внешне скромное здание считается единственной истинно-готической базиликой Вечного города.
Тарковский пишет, что был концерт Густава Малера, однако это не совсем так. В программе действительно присутствовала пятая симфония австрийского композитора, но также исполнялся гимн Джузеппе Верди «Te Deum» (последняя из его «Четырёх духовных пьес») и «Шесть пьес для большого оркестра» Антона Веберна. Дирижировал Аббадо молодёжным оркестром Европейского союза, которым будет руководить вплоть до 1994 года.
Примечательно, что этот выдающийся коллектив возник задолго до официального образования ЕС. В него традиционно попадают лучшие молодые музыканты Европы. Помимо прочего, устройство оркестра отличается тем, что в нём обязательно присутствуют представители всех стран Союза. Каждый участник сохраняет за собой место ровно год, по истечении которого, при желании, может вновь проходить прослушивание наряду с новыми соискателями. Это делает оркестр своеобразной элитарной кузницей музыкальных кадров.
Тарковскому августовский концерт очень понравится. По завершении состоится ужин, на котором они с Аббадо окончательно найдут общий язык. Клаудио даже пригласит Андрея в свою виллу на Сардинии, и хоть режиссёр в гостях у него так и не побывает, станет ясно, что с этим человеком можно и нужно работать.