Лариса побывала во Франции, где встречалась с президентом Франсуа Миттераном. В дневнике режиссёр записал, что Горбачёв ведёт себя так же, как Андропов. Удивительная параллель, чрезвычайно далёкая от политических реалий. Более того, немногим ранее, в нашумевшем интервью французскому телевидению Горбачёв заявил что намеревается положительно разрешить все имеющиеся на данный момент вопросы воссоединения семей. Видимо, именно потому Тарковские сосредоточили активность на французском направлении — оно выглядело наиболее перспективным. Вскоре главный герой настоящей книги сам вновь отправится в Париж. Кстати, разговор с Миттераном даст реальные плоды, и президент, наконец, лично поднимет вопрос о семье режиссёра на встрече с Горбачёвым.
Пока же Тарковский вернулся в Стокгольм работать. Туда ему звонил бывший советский актёр Олег Видов, с которым они вместе снимались в фильме Марлена Хуциева «Застава Ильича». Олег в 1983 году эмигрировал в Югославию, двумя годами позже переехал в Австрию, а потом — в Италию, где они с режиссёром уже встречались. Теперь же он собирался в США со своей новой женой.
Заметим также, что Тарковский оставляет в дневнике следующую пометку: у него на счету в итальянском банке 23627000 лир. На следующей строке: «51809 $». По всей видимости, последнее число отражает общее состояние Андрея, поскольку упомянутая сумма в лирах — лишь около тринадцати тысяч долларов.
7 сентября режиссёр встречался с Юри Линой и через него намеревался обратиться к Улофу Пальме. Юри вспоминает: «Я организовал несколько интервью, в том числе для толстого социал-демократического таблоида „Aftonbladet“. Я присутствовал и участвовал в качестве переводчика. 7 сентября мы вместе пошли в редакцию в Стокгольме, и интервью было опубликовано на следующий день под заголовком: „Андрей Тарковский хочет встретиться с Пальме“. В то время я работал журналистом. Интервью в „Aftonbladet“ открыло много дверей. Пальме тогда проводил предвыборную кампанию и несколько раз выступал в городе. После одного из таких выступлений, на площади перед универмагом „Åhléns“, я подошёл к нему, представился как друг Тарковского и попросил, чтобы Андрей смог встретиться с ним и поговорить. Пальме уже знал из газет об истории с Тарковским. Он сразу сказал, чтобы я оставил свой номер телефона стоявшему рядом секретарю, а тот известит меня, когда нужно прийти… Он оказался доступным человеком. Его секретарь позвонил мне через несколько дней и назначил встречу на той же неделе. Мы встретились в правительственном квартале, перед дворцом Русенбад, где располагалась канцелярия премьер-министра. Пришло много журналистов, в том числе мой старый знакомый Винченцо Ланца из газеты „La Repubblica“, одной из крупнейших в Италии. Приехала и корреспондент русской редакции шведского радио». По содержанию упомянутое интервью ничем не примечательно, режиссёр рассказывал о том, что почти не работал в СССР, в также про Каннский скандал.
Лина продолжает: «Андрей рассказал Пальме о своих проблемах и просил оказать ему помощь — обратиться к советскому правительству с просьбой выпустить из страны его сына. Пальме ответил: „У Швеции с Советским Союзом прочные дружественные связи. У нас одни и те же цели: Швеция и Советский Союз вместе борются за мир во всём мире“. И на этом умолк. Тарковский как-то странно взглянул на меня, потом на Пальме. Он был в явном недоумении, но всё же старался сохранять невозмутимость. Лишь выйдя на улицу, он дал оценку ответу Пальме, коротко бросив: „Сволочь!“ Обступившим его журналистам он, однако, сказал, что встреча вселила в него надежду, и улыбнулся. Было ясно, что Пальме не собирается ничего делать. Он не хотел портить отношения с Кремлём из-за какого-то режиссёра. Пальме не раз уже демонстрировал, что ради отношений с Советским Союзом готов жертвовать национальными интересами Швеции. Начисто лишённый критического ума, он при каждом удобном случае выдавал советскую пропаганду за истину в последней инстанции. Встреча с Тарковским была ему выгодна исключительно для получения дополнительных голосов избирателей. Он был законченным циником».
Мнение Лины наверняка обосновано, но всё же он сгущает краски. В ходе следующей — второй — встречи Пальме и Тарковского, которая произойдёт 11 ноября, премьер-министр пообещает написать письмо в Москву от своего имени и объяснит, что иные пути — например, через Министерство иностранных дел, а также множественные комитеты — довольно малоэффективны. Нота, действительно, будет отправлена, но участие Пальме окажется куда менее действенным, чем, например, вовлечение Миттерана.
Режиссёр же в это время вновь всерьёз думал о голодовке возле советского посольства в Стокгольме. Он верно рассудил: Скандинавия была стратегически важной зоной для Москвы. В дневнике[1049] Тарковский рассматривал эту затею, как едва ли не постановочный проект, планируя воплотить задуманное ровно 7 ноября, привлечь массу людей, все комитеты по воссоединению, а также организации Дэвида Готхарда и Роберто Формигони. Вдобавок от намеревался напечатать информационные бюллетени, а главное — снимать происходящее на шестнадцатимиллиметровую плёнку и впоследствии отправить по фестивалям, «чтобы советские видели»!
Единственное что останавливало режиссёра: замысел требовал много времени. Даже не считая подготовки, голодать пришлось бы, как минимум, несколько дней. Некогда! Слишком много работы!
Тем временем Лариса сообщала о своём плохом самочувствии, перемещаясь по Италии и Германии, подготавливая флорентийскую квартиру к приезду мужа. Тарковский переживал за неё, как за ребёнка: дескать, первый раз одна летела на самолёте. Становится понятно почему супруга обычно приезжала со свитой спутников.
В полученном от мэрии жилище сделать всё в срок не удавалось по объективным причинам. К дому, который предназначался под снос, ещё не подвели газ, постоянно происходили перебои с электричеством, не работал лифт и можно представить каково было поднимать мебель на верхние этажи. Тем не менее в конце сентября режиссёр с Лещиловским на машине последнего отправились из Стокгольма во Флоренцию, чтобы привезти плёнку и далее монтировать картину в Италии.
Очередной автомобильный маршрут главного героя настоящей книги пролегал через немецкий Штутгарт, а также швейцарские Цюрих и Моркоте. Он составил две с половиной тысячи километров, которые преодолели за неделю в непрерывных беседах, а также прослушивании Баха, Луиса Армстронга и Стиви Уандера. Кроме того, по пути состоялось несколько встреч. Так, в Цюрихе Тарковский наведался к очередному своему адвокату по фамилии Орания, помогавшему организовать финансовые дела в швейцарском банке. Андрея расстроил высокий уровень местных налогов, а также то, что юрист настойчиво советовал закрыть жене доступ к счёту. Ещё по дороге, находясь в Моркоте, режиссёр записал[1050]: «Фильм, по-моему, получается, хотя я, кажется, потерял чувство понимания, восприятия того, что делаю сам. То, что делают другие, мне не нравится. Я, кажется, совсем разлюбил Бергмана и Нюквиста в его картинах. Хотя он снял фильм очень хорошо». Филигранное словосочетание «чувство понимания» будто примиряет рациональное и метафизическое. Важно также, что Тарковский признаёт: ему вообще не нравятся работы других. Упоминание же Бергмана имеет особое значение в свете того, что их первая личная встреча уже произошла, а вторая ещё нет, но она случится менее, чем через два месяца, в ноябре. Тогда Андрей будет работать в Стокгольме с Лещиловским над монтажом. После трудного дня они выйдут в фойе киноинститута и задержатся, чтобы рассмотреть развешенные там старые афиши. Вдруг из кабинета в другом конце фойе выйдет Бергман. С Тарковским они встретятся взглядами и просто пойдут в разные стороны.
К сожалению, кроме Михала, свидетелей у этой истории не будет, но поверить в неё нетрудно. Такова вторая встреча двух титанов кино. Впрочем, с тем же успехом можно считать, словно не было ни одной. Впоследствии Ингмар станет повторять, будто в перспективе беседы с русским коллегой его смущало, что они не смогут общаться без переводчика. Опять всё та же проблема невозможности взаимопонимания носителей разных языков. Выходит, им не удалось бы «встретиться» ни при каких обстоятельствах? Значит, если что-то и можно назвать их «беседой», пусть и не в буквальном смысле, то это — именно фильм «Жертвоприношение», как таковой.
В тот же день в дневнике, отметив «катастрофическое падение доллара», режиссёр писал: «Трудно. Устал. Не могу больше без Андрюши. Жить не хочется».
Изначально планировалось прибыть во Флоренцию к 20 сентября, но на деле вышло значительно позже — работа задержала. Как следствие, позднее состоялась и поездка из Италии в Париж, о которой Тарковский не упомянул в «Мартирологе». Меж тем, она была довольно насыщенной. 5 октября режиссёр встречался со зрителями. В ответ на вопрос, может ли он когда-нибудь вернуться в Москву Андрей ответил резко отрицательно, в чём потом, из-за своей опасливости сильно раскаивался, повторяя, что если выпустят сына с тёщей и дадут работать, то они вполне могли бы приезжать в СССР. Очевидно, та же опасливость никогда не дала бы ему этого сделать.
6 октября прошла очередная пресс-конференция, посвящённая перспективам воссоединения семьи. На этот раз она была не очень крупной и состоялась в издательстве, готовившем французский вариант «Запечатлённого времени». Вечером того же дня Тарковский дал интервью писателю Анатолию Гладилину для радио «Свобода».
Гладилин — диссидент, открыто выступавший в поддержку Андрея Синявского и Юлия Даниэля, вынужденно эмигрировавший в Париж ещё в 1976 году. Он также имел прошлое, связанное с кино — некогда работал редактором на киностудии имени Горького, и с Тарковским они были знакомы лично.
В упомянутом интервью режиссёр рассуждал крайне устало. Звучали вопросы, давно набившие оскомину, но всё-таки есть странные моменты, которые нельзя не отметить, поскольку диссидентский флёр неожиданно напитал речь Андрея. Среди обычных фраз вроде: «Бондарчук и Ермаш разрушили мою жизнь и жизн