ь моей семьи», — он сказал: «Ермаш имел тайную мысль спровоцировать этот наш поступок, потому что ему было слишком сложно работать со мной». Это уже более комплексное обвинение, Тарковскому начал видеться некий замысел, программа действий.
Режиссёр заявил, будто члены жюри Каннского кинофестиваля публично обличали ангажированность Бондарчука. Как мы знаем, это не так. Он настаивал, что на этапе работы над «Ностальгией» у него не было даже мысли о невозвращении. Потом сказал, что «Андрей Рублёв» лёг на полку не просто из-за реакции принимающих органов, а по доносу одного из коллег лично министру культуры Петру Демичеву. Высказался, если не в духе, то в стиле Бродского: дескать, с советской властью у него не было никаких идеологических разногласий — только художественные. Далее заявил, что все приезжающие из СССР деятели искусств — в качестве примера назвал Элема Климова — повторяют, будто под копирку, что «сожалеют и ждут, когда „Андрюша“ вернётся». Не было сомнений, что подобное единодушие не иначе, как происки органов. Он не верил, будто московские коллеги могут его ждать. В то же время Тарковский подчёркивал, что здесь, на Западе, его считают «одним из лучших советских режиссёров». Важен эпитет «советский», а также то, что он был уверен: в Москве так не считают.
Андрей отметил, что если прежде для отказов отправить в Италию членов его семьи у чиновников в СССР имелся формальный резон — дескать, супруги сами являются иностранными гостями за границей — то теперь его больше нет, ведь Тарковский и его жена получили официальные документы и практически стали местными жителями. Удивительные логические рассуждения, но их стоит запомнить в свете того, что режиссёру предложит Франция. Андрей подчеркнул: ему уже активно готовы помочь не только итальянцы и французы, но также шведы, немцы и исландцы.
Гладилин спросил, почему Тарковский посвятил свой новый фильм сыну. Тот ответил: потому что хотел объяснить зрителям, что все его чувства и мысли заняты сейчас проблемой воссоединения семьи. Дескать, ему нужно как-то продемонстрировать внутреннюю духовную связь с ребёнком, которая не может порваться несмотря ни на что. Удивительный ответ большого художника, для которого даже личное становится высказыванием: посвятил сыну, чтобы показать зрителям.
Во Франции режиссёр вновь встречался с министром культуры Жаком Лангом. Не исключено, что запланированная встреча с Франсуа Миттераном на этот раз не состоялась.
Не стоит полагать, будто Ланг исходил исключительно из каких-то идеалистических соображений и любви к искусству. История Тарковского в Италии, безусловно, начиналась именно так, но во Франции он оказался вовлечённым в довольно серьёзную политическую игру. Министра, равно как и Миттерана, интересовали грядущие парламентские выборы, которые состоятся 16 марта 1986 года. Тайное стало явным, когда за месяц до даты народного волеизъявления в прессе начали появляться статьи о всесторонней поддержке социалистов и, в частности, самого Ланга. Вот, например, материал[1051] одной из главных национальных газет: «Шестнадцать деятелей мировой культуры только что обратились с призывом в связи с предстоящими во Франции 16 марта сего года выборами. В этом воззвании говорится: „Вот уже пять лет возглавляемая президентом республики и Жаком Лангом Франция переживает невиданный культурный подъем, снискав огромное международное признание. Да будет продолжено начатое!“ Вот эти шестнадцать деятелей: Сэмюэл Беккет (лауреат Нобелевской премии по литературе), Артур Миллер, Ингмар Бергман, Эли Визель[1052], Габриэль Гарсиа Маркес (лауреат Нобелевской премии по литературе), Лоренс Даррелл, Зубин Мета, Уильям Стайрон, Андрей Тарковский, Леопольд Седар Сенгор, Фрэнсис Форд Коппола, Анджей Вайда, Акира Куросава, Альберто Моравиа, Грэм Грин, Умберто Эко». Заметим также, что, согласно дневнику[1053], подписать письмо Тарковского просил не сам Ланг, а муж Марины Влади, онколог Леон Шварценберг, которому Андрей, без преувеличения, был обязан жизнью.
При изучении этого списка, обращают на себя внимание два обстоятельства. Во-первых, подавляющее большинство фамилий многократно появлялось на страницах настоящей книги в том или ином контексте. Это авторы близкие, «имеющие отношение» к Тарковскому, или попросту входящие в круг его общения. Во-вторых, в этом «ударном» перечне, вопреки названию статьи, нет ни одного француза. Да, положим, Беккет, Визель, Даррелл и Сенгор некоторое время прожили в этой стране. С натяжкой можно добавить сюда Моравиа и Тарковского, но урождённых французов здесь нет.
Это во многом отражает сложную политическую картину в местном обществе, подтвердившуюся итогами выборов: впервые в истории Пятой республики парламентское большинство получила оппозиция президента, то есть — правый сектор. Перевес был крохотным, всего в несколько процентов. Вдобавок, левых депутатов, вопреки итогам, всё равно оказалось чуть больше, но как факт это имело огромное значение.
В довершение всего следует отметить, что сам Тарковский согласия на использование его фамилии не давал. Возникает вопрос, давали ли Беккет и другие? Выход упомянутой статьи изрядно огорчил Андрея, и он будет неприятно удивлён, когда Шварценберг впоследствии[1054] попросит его вновь встретиться с Лангом.
Режиссёр вернулся в Италию и пробыл там около месяца, занимаясь монтажом картины. При посредничестве Терилли, состоялось его знакомство с Бенедетто Бенедетти, которого Тарковский характеризует в дневнике, как «сумасшедшего». В действительности, Бенедетти был человеком чрезвычайно разносторонним: историк, археолог, писатель, художественный критик, педагог… Для режиссёра подобное многообразие означало дилетантизм во всём. В тот момент Бенедетто предстал перед ним, как оперный обозреватель, настойчиво предлагавший перенести «Бориса Годунова», а затем и «Летучего голландца» из Лондона во Флоренцию.
Заметим, что в «Мартирологе» Тарковский характеризует этот период, как «ужасный», что, надо полагать, скорее имеет отношение к личной и бытовой ситуации, нежели к творчеству. Из-за того, что в квартире без удобств существовать было затруднительно, режиссёр сгоряча даже написал[1055], будто готов поблагодарить мэра «за гостеприимство» и уехать из колыбели Возрождения. Однако заниматься монтажом в Италии ему было удобно только здесь. Тем не менее периодически им с женой приходилось уезжать в Роккальбенью, чтобы глотнуть спокойствия и относительного комфорта, но, как назло, там тоже шёл ремонт…
Всё дело в том, что за это время во Флоренции сменился градоначальник. Приветствовавший режиссёра и предоставивший ему квартиру Ландо Конти занимал этот пост не очень долго — всего полтора года. Конти был человеком примечательным. Он симпатизировал Тарковскому лично, будучи многодетным отцом, а также высокопоставленным членом масонской ложи «Великий восток Италии». Следует отметить, что тяга к искусству и признание его особого значения, безусловно, являются неотъемлемой частью культуры масонов. Так или иначе, в сентябре его сменил Массимо Боджанкино[1056], и ситуация испортилась. У нового чиновника были иные представления и множество безотлагательных дел. Пусть решение Конти он и не отменил, но то обстоятельство, что Боджанкино принадлежал к социалистической партии, вовсе не уменьшало напряжение. Удивительно разноплановыми оказались левые политические силы Европы, и если с итальянскими социалистами отношения складывались спорные, то с французскими сформировался своеобразный симбиоз. Так или иначе, история примечательная: масон дал квартиру, тогда как социалист был не прочь её если не отнять, то «вернуть городу». Заметим, что во Франции квартиру Тарковскому пообещает правый Жак Ширак[1057].
Ситуация значительно усугубилась трагедией, произошедшей чуть позже: в феврале 1986 года Конти был убит в собственной машине семнадцатью выстрелами из пистолета. Это произошло в ближайшем пригороде Флоренции. Убийц не поймали, однако вскоре подпольная леворадикальная организация «Красные бригады» взяла на себя ответственность. Вследствие этого на некоторое время усилились националистические настроения, а из страны начали высылать иностранцев. Тарковского это не коснулось по чистой случайности. Вполне могло. Вместе с убийством Пальме, которого по одной из версий также убили экстремисты, возникает удивительная и пугающая тенденция.
По делам Тарковские ездили в Рим, где ходили в Министерство иностранных дел — очередную инстанцию, готовую подключиться к делам воссоединения семьи. Андрей явно начал относиться к подобным инициативам скептически: число поддерживающих всё росло, но никакого толку не было. Возникало ощущение, что многие новые энтузиасты воспринимали поддержку лишь, как политический жест, а реально помогать не собирались.
Пока Тарковский монтировал новый фильм, в СССР приняли одно из знаковых решений относительно него. 18 октября был подписан приказ по «Мосфильму» № 416-Л, согласно которому Андрей был уволен со студии за неявку… два с половиной года назад. Разумеется, узнать об это сразу режиссёр не мог. По сути это косвенно означало, что родина приняла его невозвращение.
10 ноября Тарковский снова в Стокгольме. Картина готова, но длительность превосходила ту, что заявлена в контракте почти на пятнадцать минут. Назревал скандал. Поразительно, но он по-советски просил директора киноинститута Класа Олофссона устроить «художественный совет», чтобы аргументировать перед ним необходимость увеличения хронометража. Невзирая на сложную ситуацию с Бергманом, режиссёр настойчиво попросил показать картину ему и, тем самым, пригласить Ингмара в качестве арбитра. Андрей не сомневался, что тот будет на его стороне. Однако показ не состоялся. Бытуют разные мнения о причинах, но наиболее вероятно, что шведский коллега сам отказался выступать судьёй.