Работа Тарковского с Михалом продолжилась и на следующий день. Лёжа на кровати, режиссёр изменил некоторые диалоги, а также нашёл, где сократить фильм ещё на две с половиной минуты.
В квартире бывало множество гостей. Многократно приходили Кшиштоф Занусси с супругой, Робер Брессон, Мстислав Ростропович, Пио Де Берти, Кристиана Бертончини, Андрей Яблонский и многие другие. Сюда будет присылать письма Тарковскому Акира Куросава. Являлись и те, кто хотел запечатлеть режиссёра — Крис Маркер, Эббо Демант и, разумеется, Михал Лещиловский. На Claude Terrasse, 42 состоялось множество очень значимых встреч, что тем более удивительно, если принять во внимание, как мало времени Андрей провёл здесь.
26 января Тарковский в онкологическом институте, расположенном в северном пригороде Парижа Сарселе по адресу avenue Charles Péguy, 1. Есть надежда, Шварценберг настаивает, что всё идёт хорошо. Однако нет определённости: режиссёр пишет в дневнике, что если сможет снимать следующий фильм, нужно решить, будет это «Гамлет», «Святой Антоний» или «Голгофа» («Евангелие по Штайнеру»). На следующий день он добавил в список для размышления и четвёртую картину — по откровениям святого Иоанна на Патмосе, резюмируя решительно: «Никаких „Гофманиан“»!
Упомянутую «войну», развернувшуюся между Францией и Италией, последние стремительно проигрывали. 31 января Тарковский отметил в «Мартирологе», что никто и никогда не относился к нему так прекрасно и гостеприимно, как французы. В очередной раз возникают сомнения в справедливости этого утверждения. Он будто забыл все те тернии и пуды соли, съеденные с итальянцами, сделавшими для него возможной эту жизнь в пути, о которой режиссёр то ли сожалел, то ли мечтал. Но, действительно, в описываемый период, например, Тонино Гуэрра в дневнике не упоминается. И более упомянут не будет. Друзья достаточно правдоподобно изобразили ссору. С другой стороны, факт остаётся фактом: министр иностранных дел Франции заявил, что они готовы дать Тарковским гражданство немедленно, без малейших проволочек. Словно чиновники куда-то опаздывали…
Ситуацию понимали и итальянцы, потому в Париж спешно приехал Де Берти, готовый к работе над «Святым Антонием», а также имеющий к режиссёру несколько предложений быстрого заработка на сценариях. Пио тоже понимал, что без участия Франции уже не обойтись, и в качестве продюсера планировал привлечь сестру жены Франсуа Миттерана, которая работала в индустрии.
Впрочем, Де Берти искренне хотел помочь, потому сказал, что заплатит Тарковскому за любую заявку на фильм, снимать ничего не придётся. Андрей высоко оценил такой жест. Возможно, именно потому, невзирая на все прошлые накладки и нынешнее обилие предложений, он рассматривал именно «RAI» как основного партнёра по работе, например, над «Святым Антонием».
8 февраля режиссёр записал набросок «липового» фильма для Де Берти: «Некто любит совсем юную девушку. Чтобы добиться её любви и чтобы сделать её заведомо счастливой, он реализует „предсказанное“ ей и тем самым заставляет, вернее, организует счастье на двоих. Она узнает об этом (о тайне „алых парусов“) и, оскорбленная, разрушает эфемерный замок их счастья. Ибо он лишил её права осуществить свободу воли. Как бы детектив, но не материальный, но на уровне высоких чувств». Вскоре эта затея начала изрядно нравиться Тарковскому и, быть может, при иных обстоятельствах, приняла бы форму кинокартины. Однако состояние здоровья не позволит даже написать заявку в срок.
1 февраля режиссёру сделали операцию, удалив доступную часть опухоли, а также установили микроинфузионную помпу для более эффективного обезболивания. 3-го он вернулся из больницы в парижскую квартиру, чувствуя себя прескверно. Вскоре начали появляться ощущения онемения, озноба, сильные мигрени. Шварценберг говорил, что это не столько «нормально», сколько неизбежно. В ежедневных коротких дневниковых записях этого периода сквозит ощущение, будто Тарковский осознавал положение обречённого. По крайней мере, он отдавал себе отчёт, что передовое[1081] лечение в парижской клинике не приводит к исцелению. На что же было рассчитывать? Только на новейшие открытия в медицине, и режиссёр принялся следить за тем, что происходит в мире исследований, а также расспрашивал Шварценберга, когда тот приезжал с международных конференций. Вдобавок, Ростропович охотно рассказывал о прорывах, сделанных американскими докторами.
Примечательно, что интерес Тарковского к нетрадиционному врачеванию временно притих. Андрей иногда разговаривал по телефону с Софией Сёдерхольм, но не с экстрасенсами и «ведьмами», которые находились в зоне его доступа. Тем не менее София и Юри Лина всё-таки передавали ему какие-то лекарства. Также он принимал нечто на основе берёзы и мальвы.
Французский комитет по воссоединению семьи режиссёра не прекратил своего существования, а занялся сбором средств в пользу Тарковских, организовав ретроспективу работ мастера вместе с парижской синематекой. На том же поприще они устроят и благотворительный концерт, который состоится 12 марта. Участие в нём примет Ростропович, а его супруга Галина Вишневская, хоть и даст согласие, но всё же не приедет. Кто же знал тогда, что более они с режиссёром не увидятся, и следующий её визит будет на его похороны… На концерте соберётся весь цвет парижского общества, включая Робера Брессона.
15 февраля в очередной раз приходил Крис Маркер и принёс Тарковскому наушники — подарок от Анатоля Домана. «Что он хочет от меня?» — спрашивает в дневнике Андрей, имея в виду то ли Анатоля, то ли Криса. Однако если речь про Домана, то его желания совершенно ясны: «Жертвоприношение» всё ещё не готово, и велики шансы не успеть к Каннскому кинофестивалю. Очередная гонка. Казалось, без неё обойтись не могло, но участие автора в данный момент сводилось лишь к телефонным разговорам с Лещиловским. Впрочем, почти наверняка французские продюсеры рассчитывали и на будущие работы режиссёра.
Если же речь про Маркера, то он был рад всячески помогать. Более того, вскоре для экономии Крис предложит Тарковскому переехать с семьёй в небольшой дом в Версале, принадлежащей родителям его подруги, но здоровье главного героя настоящей книги делало это невозможным. Да и как бы его посещал Шварценберг?
В тот же день режиссёра навестил Кшиштоф Занусси. 19-го заходил Робер Брессон, и у Тарковского остались сугубо положительные впечатления — каннский инцидент, казалось, исчерпан полностью. 20-го в дневнике появилась примечательная запись — звонил Владимир Максимов. Почему это важно? В русском издании «Мартиролога» данная ремарка прерывается знаком купюры, а воспоминания[1082] Александра Гордона позволяют восстановить выпущенные слова. Оказывается, Максимов сообщал, будто Марина Влади и Булат Окуджава работают на КГБ. Параноидальные настроения подпитывались подобными сведениями.
В Париж приехал Анджей Вайда и тоже искал встречи[1083] с Тарковским. Бесчисленные визиты начинали тяготить. Многим Андрей отказывал.
В частности, он не хотел видеть, ни Никиту Михалкова, ни даже Отара Иоселиани, так что разлад с последним, похоже, был не умозрительным. О том, что Иоселиани желает пообщаться режиссёр писал[1084], используя глагол «объявился».
Уже 23 февраля из квартиры Тарковский возвращается в больницу, на очередной цикл лечения. На этот раз реакция куда тяжелее. Хотя врачи — не только Шварценберг, но и Бенбунан — довольны результатами процедур, ведь опухоли и на голове, и в лёгких сократились более чем вдвое. Сам же Андрей писал 25 февраля: «…Тошнота, отчаяние, не боль, а страх, животный ужас, и отсутствие надежды — непередаваемы, как страшные сны. А это не было сном». Удивительно, но если вдуматься, то и правда режиссёр никогда не снимал и почти не описывал страшных снов. Хотя ему снились кошмары. Несколько дней подряд он повторял в «Мартирологе» два слова: «Очень плохо». Далее подобные констатации появлялись всё чаще до тех пор, пока Тарковский не решил[1085]: «Не стоит больше писать о болезни», — и едва ли не ежедневные заметки прервались. Однако долго молчать невозможно — это единственное доступное в данный момент самовыражение — и через пять дней Андрей вновь взялся за дневник.
Режиссёр полагал, что Шварценберг увеличил дозировки, чтобы поднять эффективность лечения — оттого ему стало так тяжело. В действительности же, концентрация соответствовала курсу, но организм не выдерживал. Кроме того, на фоне происходящего начиналось воспаление лёгких. 1 марта Андрей вернулся на Claude Terrasse, 42.
В дни болезни Тарковский окружил себя классикой: слушал Баха, читал «Анну Каренину» Толстого. Ему принесли «Искушение святого Антония» Флобера, но это уже не для удовольствия, а для подготовки к задуманному фильму. Интересно, что прежде режиссёр не был знаком с этой философской драмой, работая лишь с первоисточниками, причём с православными, а именно — с книгами житий Четьи-Минеи, с сочинениями святого Афанасия Великого и другими. Произведение Флобера ему решительно не понравилось — «головно, вторично (после первоисточников), иллюстративно и очень пышно», — напишет[1086] Тарковский почти через месяц. Примечательна ремарка о том, что хорошую экранизацию этого текста мог бы сделать Сергей Параджанов.
Режиссёру плохо до такой степени, что он даже отказывается[1087] от визита Лейлы Александер-Гарретт и Свена Нюквиста, которые хотели просмотреть вместе с ним очередной вариант «Жертвоприношения». Иными словами, Андрей не мог даже работать.
13 марта в таком состоянии Тарковский внёс в дневник то, что можно считать его манифестом: «Материальна и жизнь общества: устройство её прагматично и эмпирично. Плоды же духовной жизни не всегда видимы, неспешны и устремлены вглубь человека. Материальная жизнь развивается случайно, вернее, ощупью: как у червя в земле. Духовная же — сознательно и целеустремленно. А всё, что требует усилия, ныне в пренебрежении». Пусть пока он был здоров многие поступки режиссёра заметно расходились со сказанным, но при просмотре его фильмов кажется, будто это верно всегда. Здесь кроется загадка и свойство Тарковского: как и святой Антоний — то ли исторический персонаж, то ли фантазм Андрея, занимавший его в эти дни — он всю жизнь страдал от несоразмерности духовного и материального. Иными словами, от той же проблемы, которая касается практически всех его персонажей. Александр же в «Жертвоприношении» ставит её непосредственно, словно «передавая пас» будущему фильму о святом Антонии. Но вот материальное начало в режиссёре стало таять. Недаром рабочие названия будущей картины, которые рассматривал