Для того, чтобы принять Гран-при из рук актёров Марушки Детмерс и Джона Сэвиджа, на сцену поднялся Андрюша Тарковский. Как пронзительно и символично выглядит тот факт, что награду за фильм получал человек, которому он посвящён. С этого выхода на подмостки, с поцелуев Марушки и рукопожатия Джона для Тарковского-младшего, который четыре месяца назад ещё находился в Москве, началась совсем другая жизнь. Жизнь, которую ему тоже подарил отец.
При получении награды юноша произнёс то, что положено в таких случаях: «…Благодарность зрителям, корреспондентам, жюри и кинокритикам этого фестиваля, которые так горячо приняли новый фильм». Режиссёр отметит, сколь сын мил, хотя, конечно, решение жюри стало для мастера жестоким разочарованием. В дневнике он написал[1100], что пресса возмущена несправедливыми итогами и даже Франсуа Миттеран выступил по телевидению с критикой. Через несколько дней, несмотря на состояние здоровья, Андрей напился вместе с Яблонским.
Приз Свену Нюквисту, как лучшему оператору, тоже следует записать в итоги Каннского смотра, но об этой награде Тарковский не думал вовсе. Примечательно другое: в суете и переживаниях режиссёр будто забыл о Сергее Бондарчуке. В действительности, советский «Борис Годунов» не был отмечен ничем. Только 22 мая Андрей записал новости из Москвы: дескать у Бондарчука неприятности, а Кулиджанова сняли, поставив вместо него Элема Климова. «Пропал человек!» — резюмирует Тарковский ситуацию, сложившуюся вокруг Климова, чьё мастерство он признавал.
До Парижа добрались слухи об итогах исторического V съезда Союза кинематографистов, в ходе которого внезапно было переизбрано всё правление организации. Тот дух перемен, который принёс с собой Горбачёв, наполнил и Союз, казавшийся давно закостеневшим. Титаны старого советского кино — Бондарчук, Ростоцкий, Кулиджанов — были забаллотированы. А первым секретарём правления, действительно, был избран (не «поставлен», как пишет Тарковский, а именно «избран») Климов.
Тем не менее что касается Бондарчука, это вовсе не стало началом его падения. Он заметно утратил былое влияние, участились обвинения Сергея в кумовстве и формализме, чего раньше никто не мог себе позволить, однако своё место он всё ещё сохранял. Никита Михалков даже выступил в его поддержку. Аналогично на V съезде многие (в частности, Сергей Соловьёв) умеренно заступались за Ермаша. А вот о Кончаловском, заметим, Тарковский не вспоминал более вообще.
Внимательно рассмотрев снимки, доктора всё же пришли к выводу, что опухоли в голове и на позвоночнике полностью уничтожены не были. Консилиум решил провести ещё один курс лечения. Сначала режиссёра собирались госпитализировать, но потом сошлись на другом: лучше проводить радиотерапию амбулаторно. Это сразу стало затруднительным, поскольку облучение позвоночника дало серьёзные осложнения на ноги. Доктор Бенбунан сообщил Тарковскому: ходить ему теперь будет тяжело всегда. К сожалению, вскоре выяснилось, что лечение необходимо усилить, и был назначен ещё один курс химиотерапии, который закончился 29 июня. Вскоре врачи поняли, что и этого недостаточно, требовался повтор…
6 июля Андрей отправился на реабилитацию в Антропософскую клинику (Am Eichhof, 30) в немецком Ниферн-Эшельбронне. Режиссёр узнал о ней от Эббо Деманта и сразу загорелся идеей ехать именно туда, а не в настоятельно рекомендованный Шварценбергом Базель — Марина Влади говорила, что он принял решение «по совету неумного друга». Прославленный доктор недоумевал и даже пытался удержать Тарковского от этого странного шага. Очевидно, Андрей выбрал лечебницу, исходя из своего интереса к Штайнеру. Заметим, что экранизация его «Евангелия» более не занимала режиссёра. Вероятно, причина в том, что для осмысления антропософии теперь не нужен был фильм — вся жизнь мастера наполнялась этой доктриной.
Интересно, что в дневнике Тарковский писал, будто больница расположена под Баден-Баденом. Следует заметить, что на самом деле она куда ближе к другому, на порядок более крупному городу — Штутгарту. Неподалёку находится и Франкфурт, но именно Баден-Баден — место, овеянное ароматом русской литературы в широком диапазоне от Чехова до Достоевского и Толстого, потому режиссёру было приятнее оказаться рядом с ним.
Напомним, что именно во Франкфукте жили продюсеры, с которыми Тарковский вёл переговоры про «Гофманиану». Незадолго до отъезда — 1 июля — он составил в дневнике список того, что следует взять с собой в Германию: одежда, бумага, конверты, лекарства, книги, многое другое. Но из творческих «вещей» Андрей «напомнил» себе именно про упомянутый сценарий и последнюю главу «Запечатлённого времени». Однако продюсеры его даже не навестили. Не приезжали и жена с сыном. Единственные гости режиссёра — это Эббо Демант и Михал Лещиловский.
По воспоминаниям[1101] главного врача клиники Ганса Вернера, состояние Тарковского было тяжёлым как в психологическом[1102], так и в физическом смысле, хотя Шварценберг выписывал его с напутственным разрешением вернуться к работе. Впрочем, вряд ли известный онколог не отдавал себе отчёта в реальном положении дел, но убивать надежду было нельзя.
Вернер отнёсся к новому пациенту крайне внимательно. Он и многие другие сотрудники устроили сами для себя ретроспективу работ Тарковского, чтобы лучше понимать человека, временно поселившегося в палате. По словам Ганса, осознать состояние Андрея больше всего ему помог «Сталкер». Кроме того, в клинике было две медсестры, говорившие по-русски.
Здесь режиссёра лечили гомеопатическими средствами — инъекциями белой омелы и тому подобным. Состояние Тарковского на фоне этого только ухудшилось. Стало ясно, что необходимый следующий курс химиотерапии проводить сейчас просто нельзя. 10 июля Андрей рассказал в дневнике о «гриппе» и «ремиссии», но, по всей видимости, на фоне высокой температуры перепутал значение последнего слова. Гриппа у него тоже не было, имелось острое воспаление легких, которое привело к тому, что он практически не выходил из палаты. Во многом пневмония была отчасти спровоцирована тем, что в один из дней режиссёр решил прогуляться на рассвете босиком по росе. В этом ему виделся символический и в чём-то антропософский жест. В результате Тарковский слёг. Теперь редкие выходы на свежий воздух были возможны лишь тогда, когда его посещали гости. Примечательно, что по воспоминаниям Лещиловского, мастер стал чувствовать себя лучше, тогда как мнение Деманта обратное.
17 августа режиссёр выписался из клиники. Резюмируя пребывание там, он записал, что в лечебнице не было «ничего интересного» — очередное разочарование в антропософии. 18-го Тарковский уже в Анседонии, где Лариса сняла виллу у композитора Доменико Модуньи. Это был шикарный особняк, с террасы которого открывался вид на море. На территории имелся и бассейн. Здесь так было принято.
Этот регион — полуостров Монте-Арджентарио и его окрестности — станет последним пристанищем режиссёра в Италии: Анседония, Орбетелло, Порто-Санто-Стефано, Кала-Пиккола — городки, расположенные совсем близко друг к другу, в одном из самых живописных мест приморской Тосканы. Тарковским здесь очень нравилось. Идея строить дом в Сан-Грегорио осталась в далёком прошлом. По приглашению Андрея, на виллу Модуньо даже приезжал Луиджи де Чинти — мэр Сан-Грегорио — которого режиссёр попросил помочь с продажей его недвижимости. В Роккальбенье силами Гаэтано велись работы по обустройству жилища, но всё же супруги планировали обитать и тут, на море, возделывая оливы, а также виноград, производя собственное масло и вино.
В Анседонии Тарковского навещали Норман Моццато с Лаурой, Анжела Флорис, Джузеппе Ланчи. Находясь на упомянутой вилле, режиссёр сделал важную запись[1103] под заголовком «Почему Гамлет мстит?»: «Месть — форма выражения семейной, кровной связи, жертвы ради близких, священный долг. Гамлет мстил, как известно, чтобы увязать „разорванную нить времени“. Вернее, чтобы воплотить идею самопожертвования. Мы часто проявляем упорство или упрямство в действиях, ему только вредящих. И это искаженная форма жертвоприношения. Самоотрицания, долга. Особые абсурдные моменты долженствования, зависимости, жертвы, то, что материалист Фрейд назвал бы мазохизмом. Религиозный человек — долгом. То, что Достоевский назвал желанием пострадать. Это желание пострадать без организованной религиозной системы может превратиться просто в психозы.
В конечном счёте это любовь, не нашедшая формы. Но любовь не фрейдистская, а духовная. Любовь всегда дар себя другим. И хотя жертвенность, слово жертвенность несёт в себе как бы негативный, разрушительный внешне смысл (конечно, вульгарно понятый), обращенный на личность, приносящую себя в жертву, — существо этого акта — всегда любовь, т. е. позитивный, творческий, Божественный акт».
Приведённые слова имеют значение не только в качестве доказательства того, что сюжет «Гамлета» так и не был оставлен режиссёром. Через них проступает некая цельная, сквозная, универсальная семантика, в которой сплавляются Шекспир, Достоевский, «Ностальгия», «Жертвоприношение»… Восприятие себя, как части целого и осознание универсума, как чего-то неделимого — одна из наивысших точек восточных духовных практик. Удивительно, что подобное мировоззрение Тарковского проявляется на фоне значительного усиления его христианской религиозности, обусловленного с болезнью. Впрочем, само по себе это обстоятельство прекрасно вписывается в концепцию обобщения взгляда.
Режиссёр брал в руки дневник всё реже, но теперь каждая заметка — только о работе. Отмечать состояние здоровья смысла не было. 25 сентября он сделал методологическую запись о том, что в кино невозможно показать единовременное действие иначе, чем в последовательности. В свою очередь, это символически воплощает невозможность существования человека вне времени. Однако такой взгляд на темпоральность бытия как секвенцию Тарковский клеймит «примитивным» и «материальным».