На похороны мастера из СССР были готовы выпустить всю семью: не только отца и сестру с супругом, но даже племянников и родных Ларисы. Потому в Париж полетели решительно все, кто хотел и мог, а именно Марина Тарковская с Александром Гордоном, старший сын Арсений и множество людей со стороны вдовы режиссёра, включая Ольгу Кизилову с мужем. Ситуация переменилась настолько, что впоследствии Госкино даже компенсировало всем участникам часть расходов, оформив поездку на похороны, как командировку.
Отец Тарковского прилететь не смог по состоянию здоровья. Впрочем, согласно воспоминаниям[1117] Гордона, позже выяснилось, что, подавая заявку в посольство, Лариса не включила в список приглашённых ни его, ни Марину, ни старшего сына мужа… Вообще никого, кроме собственных родственников. По счастью, этот документ не играл никакой роли. Символическое прощание поэта-отца с сыном-режиссёром состоялось на премьере «Жертвоприношения» в Москве. Вряд ли кто-то в зале на том сеансе переживал фильм острее, чем Тарковский-старший.
Марина настойчиво просила Ларису всё-таки сделать так, чтобы маршрут её брата окончился на кладбище в Москве. После всех мытарств, об этом и речи идти не могло.
Добиться для Андрея места на русском участке кладбища Сен-Женевьев-де-Буа было трудно в силу неоднозначности его статуса для французской стороны. Если в Италии он уже имел официальные документы беженца, то здесь так и оставался то ли желанным гостем, то ли пациентом… Хлопоты взял на себя Владимир Максимов, который, напомним, когда-то умело организовывал пресс-конференции режиссёра. Это потребовало времени, потому отпевание и похороны состоялись лишь 5 января[1118]. Литургическое прощание прошло в соборе Александра Невского, расположенном по адресу rue Daru, 12, легендарном для русского зарубежья храме. Здесь отпевали Ивана Тургенева, Ивана Бунина, Фёдора Шаляпина, Василия Кандинского. Здесь будут отпевать Булата Окуджаву.
Кроме членов семьи, на церемонии присутствовали Робер Брессон, Клаудио Аббадо, Марина Влади с Леоном Шварценбергом, Мстислав Ростропович, Галина Вишневская, Отар Иоселиани, Владимир Максимов, Виктор Боровский, Мориц де Хадельн с супругой. Были и представители правительства Франции, а также советские официальные лица: кто-то из посольства, Игорь Бортников из «Совэкспортфильма», советник по культуре Сокович с женой. Прислали мемориальный венок «от Союза кинематографистов» — то есть от тех людей, которые подписывали процитированный выше некролог из газеты.
Статус Тарковского не был понятен не только французской, но и его родной стороне. У гроба стояла икона — копия «Троицы» Андрея Рублёва. На лестнице храма Ростропович сыграл на виолончели «Сарабанду» Баха[1119]. Сколько смысла сейчас видится в том, что именно так назван и последний фильм Ингмара Бергмана с Эрландом Юзефсоном. Происходящее снимал Эббо Демант со своей группой.
Кто-то из гостей привёз мешок русской земли. Гроб несли не друзья, не поклонники, не товарищи и не члены семьи, поскольку выбор конкретных людей из числа гостей мог бы быть трактован в политическом смысле. Тарковский отправился в последний путь на руках то ли служащих кладбища, то ли полицейских… Такое обстоятельство лишний раз подчёркивает, что у режиссёра не было «дома» ни в каком смысле этого слова. Он так и не появился: его похоронили в могилу белогвардейского есаула Владимира Григорьева. Удивительный кульбит судьбы! Сразу вспоминается множество упоминавшихся высказываний о том, как Андрей походил на этот типаж. Всплывает в памяти и роль в фильме Гордона «Сергей Лазо», которую Тарковский написал для себя сам, когда помогал другу в работе над сценарием. Впрочем, складывается впечатление, будто всё в своей жизни, включая могилу есаула, он придумал сам.
Григорьев был белым эмигрантом и долгожителем. Родившись в 1895 году, он закончил свои дни в 1973-м, то есть с момента его смерти не прошло и пятнадцати лет. Однако, на обсуждаемом кладбище так принято: если за могилой долго не ухаживали, то давалось разрешение на подзахоронение. Добавим, подобное место и стоило значительно дешевле. Тем не менее вряд ли произошедшее следует объяснять сугубо экономией. Кстати сказать, сразу возникло очередное недоразумение: на надгробном камне Тарковского в качестве года смерти указали «1987».
Маршрут режиссёра на этом не заканчивается. В первую годовщину, 29 декабря 1987-го, его перезахоронили в отдельную могилу.
Три года спустя Андрею присудили Ленинскую премию. Это был последний в истории случай её посмертного вручения и наиболее очевидный прецедент того, как награда давалась ради представительности списка удостоившихся, а не ради лауреата. На тринадцатую годовщину — Тарковский отметил бы это совпадение — открыли музей на его родине, в городе Юрьевце. Потом такие учреждения возникли и в других городах. Потому может режиссёр и верно написал в своём завещании, что канонизация «готовилась». Впрочем, читателя, дошедшего в настоящей книге до этой страницы, вряд ли удастся удивить прозорливыми догадками её главного героя. Но одна из его самых филигранных формулировок находится в книге «Запечатлённое время»: «Художественное открытие возникает каждый раз как новый и уникальный образ мира, иероглиф абсолютной истины».
Честно говоря, само выражение «иероглиф истины» Тарковскому не принадлежит, он узнал его из письма зрителя, которое было отправлено даже не ему, а Нее Зоркой 23 апреля 1979 года. Как человек со вкусом, режиссёр не мог не обратить внимание на превосходное словосочетание. Однако исторически его автор, по всей видимости, Сергей Булгаков — русский философ, священник, богослов. Быть может, именно благодаря той зрительской депеше, Андрей и открыл для себя Булгакова, которым всерьёз увлекался в начале восьмидесятых. В учении отца Сергия о Софии — софиологии — угадываются черты, которые потом нашли отражение в мировоззрении Тарковского. Так, например, богослов отказывался рассматривать разум в качестве высшего начала, а потому отвергал и идеализм, особенно в рафинированном варианте, становясь, в каком-то смысле, последователем Владимира Соловьёва с его «религиозным материализмом».
Булгаков умер в Париже на полвека раньше режиссёра, он тоже страдал от онкологического заболевания, но роднит их вовсе не это, а найденный иероглиф истины. И всё, что в настоящей книге называлось «совпадениями», «рифмами», «сближениями», «сходствами» представляется автору этих строк не иначе как штрихами упомянутого иероглифа. Да и то обстоятельство, что Микеланджело Антониони и Ингмар Бергман почти через двадцать лет умрут в один день тоже отдаёт совершенной отточенностью каллиграфии. Все завитки маршрутов Андрея Тарковского, вся эта книга, мы надеемся, сложится в сознании читателя в тот самый иероглиф истины.