Полностью устраивающее место для съёмок этой картины Антониони нашёл не сразу. Всё казалось слишком важным, поскольку эта лента могла стать венцом его разработки экзистенциальной тематики. В конце концов единственная на свете подходящая локация обнаружилось… в пятнадцати километрах от виллы Микеланджело, в местечке Изола Росса. Режиссёр будто окружал себя своими фильмами. Впрочем, это особенности профессии. Похожая история сложилась с Бергманом, поселившимся на острове Форё — фактически на месте съёмок своих лучших картин. Он тоже искал натуру по всему миру, а нашёл на родине. Впрочем, Антониони и Бергман имели куда более таинственную, метафизическую связь, недаром они умерли в один день.
Обстоятельно изучив гостеприимный дом, Тарковский написал с долей иронии: «У Микеланджело чересчур „хороший вкус“». С помощью фотоаппарата мгновенной печати «Polaroid» режиссёр запечатлел отдельные элементы интерьера виллы. Также есть снимок, на котором они с Тонино развалились на диване. Фотографировала, надо полагать, Лора.
Упомянутый полароид Андрей использовал и прежде. Он стал для него своеобразным инструментом в работе над «поздними» фильмами. Подобный способ подготовки будущего кинообраза Тарковский перенял именно у Антониони. В подтверждение приведём фрагмент предисловия Гуэрры, написанного изначально для итальянского издания альбома снимков[215] Андрея: «В 1977 году на мою свадебную церемонию в Москве Тарковский пришел с камерой „Полароид“ в руках. Он только что открыл для себя этот инструмент и, находясь среди нас, с большим удовольствием пользовался им. Он и Антониони были моими свидетелями на свадьбе. По заведенной тогда традиции им надо было выбрать мелодию, которую должны были играть музыканты, когда настанет время ставить подписи на регистрационном документе. Они выбрали „Голубой Дунай“.
В те времена и Антониони тоже часто пользовался „Полароидом“. Я вспоминаю, как в одной из ознакомительных поездок в Узбекистан, где мы собирались снимать фильм[216], который после так и не был нами сделан, он решил отдать трём пожилым мусульманам снятую для них фотографию. Старейший, бегло взглянув на снимок, вернул его со словами: „К чему останавливать время?“ Эта необычная форма отказа была для нас настолько неожиданной, что лишила дара речи, ввергнув в состояние полнейшего удивления и невозможности что-либо сказать в ответ.
Тарковский часто размышлял над подобным полётом „времени“ и желал только одного: остановить его — пусть даже и быстрым взглядом из моментальных полароидных изображений».
Дневник Андрея полнится восторгами от окружавших виллу красот: «Кругом море. Тамариски, туя, кустарники, скалы — гранит… Удивительный пляж. Обветренные скалы. Гранит принял удивительные формы. Тишина. Солнце. Цвет моря — лазурный. Место сказочное. Рай». Недаром Коста-Парадизо значит «райский берег». Антониони выбирал для себя самое лучшее как в искусстве, так и в жизни — у него имелись столичная резиденция, дом в исторической части страны и дом на море.
Само понятие дома — одно из ключевых для Тарковского, что явственно прослеживается как в фильмах, так и в отдельных интервью, когда режиссёр позволял себе откровенничать. Читатели «Мартиролога» нередко обращают внимание и сетуют на обилие бытовых и хозяйственных замечаний, прейскурантов, а также планов и расчётов, связанных с перестройкой московской квартиры или загородного дома в Мясном, а впоследствии — касающихся приобретения недвижимости в Италии. Нужно понимать, что всё это имело для Андрея слишком большое значение.
У Антониони гостя впечатлило многое. Сам Микеланджело с удовольствием демонстрировал собственные «богатства». Например, коллекцию радиоуправляемых кораблей и домашний кинозал. Тарковский никогда не видел ничего подобного. По воспоминаниям Лоры Гуэрра, его самолюбие было задето. Но как он мог соответствовать? Андрей «ответил» неожиданно: он залез на высокую скалу и прыгнул с неё в море на глазах изумленных и напуганных друзей. Это был мальчишеский реванш.
Дачу в Мясном режиссёр очень любил. Любил настолько, что не мог даже оставить её на зиму, не поселив там сторожа. Если есть на свете место, которое можно по праву называть «домом Тарковского», то оно находится именно в Рязанской области. При этом в те времена нельзя было даже указать его адрес — строений в посёлке стояло значительно меньше, потому улица оставалась безымянной. Сейчас же это — Первая улица, 15. Однако Андрей так и не узнал адреса собственного дома.
Дачу купили 24 апреля 1970 года. Режиссёр и его жена часто бывали у её родственников в Авдотьинке, а это всего в пяти километрах от Мясного. После смерти мужа Лариса неоднократно повторяла легенду о том, как супруги пошли гулять, заблудились и вышли в этом посёлке. Тарковскому давно нравились здешние места, и, когда стало известно, что тут продаётся дом, они сразу решились на приобретение, хотя семье без автомобиля добираться из Москвы было очень трудно. Приходилось ездить на поезде или электричке через Рязань до Шилово, после чего ещё двадцать километров на попутках. Никакого другого транспорта не было. Водить машину режиссёр так и не научился, но иногда брал автомобиль с шофёром на «Мосфильме».
Именно этот дом с его характерной формой увековечен в «Ностальгии». Правда в действительности он был не деревянным, а каменным, куда более монументальным. Кинематографический вариант не производит впечатление основательного и надёжного. Кроме того, изначально строение имело иную конфигурацию.
Семья Тарковских приобрела его у некого Алексея Щербакова. Последний был настоящим деревенским человеком, то есть жил в Мясном с семьёй круглый год. Будучи чрезвычайно мастеровитым, Алексей не только собственноручно сложил своё жилище, но ещё и изготовил кирпичи для него. Они обжигались в яме прямо на участке, а авторство и подлинность подтверждаются клеймом «А. Щ.» на некоторых из них. Дом был блистательно отделан внутри, а также обставлен качественной мебелью, которую редко встретишь в деревне. Однако уклад сельской жизни всё менее соответствовал современности, и Щербаковы решились на переезд в Рязань, выставив имущество на продажу.
Тогда строение было прямоугольным, отсутствовали обе пристройки — веранда спереди и кухня слева[217], которые делают форму дома столь узнаваемой. Старый хозяин честно предупреждал Тарковских, что имеются проблемы с борова́ми — наклонными дымоходами под крышей — которые нужно исправить в первую очередь. Этому не придали значения, и пожар случился уже в октябре 1970-го[218]. Андрея и Ларисы тогда в Мясном не было, гостила сестра супруги режиссёра. Огонь был столь сильным, что дом выгорел полностью, остались только кирпичные стены.
Восстановлением руководила жена Тарковского, но именно тогда возникли проекты пристроек, принадлежащие ему самому. Сначала возвели кухню из белого кирпича, а потом и деревянную веранду, которая тоже установлена на каменном фундаменте. На тот момент веранда была не только спереди, но и огибала дом слева, имея форму буквы «Г». Она соединялась с кухней, которая, как следствие, была меньше. В середине семидесятых годов стало ясно, что Ольге нужна отдельная комната, и тогда решили «отрезать» часть веранды, сделав её прямой, но в то же время «удлинить» кухонную пристройку из белого кирпича, чтобы в ней появилось отдельное помещение для девушки. На итоговую форму строения это не повлияло.
В основном работали строители из Шилово, Тарковский лишь немного участвовал в реконструкции дома. А вот сарай режиссёр построил собственноручно, вдвоём со знакомым плотником. Кроме того, Андрей сам возвёл крыльцо бани. Хотя париться именно в ней он не любил, отдавая предпочтение соседской, у нынешнего дома 4 по Первой улице. Тамошним хозяевам Тарковский говорил, что у себя лишь моется, тогда как к ним приходит именно париться. Вообще, отношения с соседями сложились особенные и очень хорошие. В те времена семья режиссёра часто бедовала, было почти нечего есть, и тогда местные подкармливали их излишками своего урожая.
Однако заметим, что, например, своего ближайшего друга Тонино Гуэрру, Андрей в деревню никогда не привозил. 14 сентября 1976 года он писал: «Как здесь (в Мясном) прекрасно! Какой у нас дом. Конечно, Тонино он бы показался нищенским, но мне он прекрасен». Дача имела значение вовсе не просто в качестве уединённого убежища от московских дел, и точно не как местечко на свежем воздухе. Недолго она и была тем самым домом, который Тарковский искал. Воплощением спокойствия и безопасности, счастья и тишины. «Своим» местом во Вселенной, принадлежащим режиссёру, который несколько лет, пока они с Ларисой жили в квартире её сестры, спал на кухне под столом[219]. Но это — лишь временно… В дневнике встречаются и такие записи: «Устал я. Скоро мне исполнится сорок два года, а я до сих пор не имел своего дома»[220]. Это написано в 1973-м, и речь идёт о квартире, борьбой за которую заняты мысли Тарковского. Чувства брошенного якоря не возникало.
Андрея всегда заботил быт его семьи. Он был по-хорошему хозяйственным человеком, для которого одна треть мужского долга, действительно, состояла в том, чтобы построить большой и просторный дом, куда не стыдно приводить друзей. Режиссёр неоднократно возводил его в метафорическом смысле, однако многочисленные размышления и выкладки в дневнике были связаны с тем, как сделать это в материальном. Хорошо зная себе цену и болезненно воспринимая отсутствие признания на родине, оказываясь в домах классиков итальянского кино, Тарковский неизбежно примерял на себя чужую жизнь. Иногда это лишь сквозило между строк, а иногда звучало явно. Именно находясь в гостях у Антониони, Андрей ставит в дневнике вопрос: «Неужели можно привыкнуть к такой жизни (кроме работы, конечно)?» На не очень качественном полароидном снимке, сделанном тогда, видно, с каким выражением лица режиссёр спрашивает себя об этом (см. фото 65).