Занятно, что никакой первой части фильма не существует. Изначально авторы озаглавили свою работу просто «Зомби», но под таким названием на Апеннинском полуострове вышла культовая лента «Рассвет мертвецов» (1978) — совместная американо-итальянская картина, положившая начало жанру сплэттер[331]. В результате в Италии фильм известен как «Зомби 2», а в США он отправился под названием «Зомби». Для довершения путаницы, добавим, что в отдельных странах он вышел как «Остров пожирателей плоти», а в других — как «Остров живых мертвецов»[332].
6 сентября в гостях у Антониони Тарковский и компания смотрели упоминавшуюся картину хозяина «Китай — серединное государство». Рискнём предположить, что своими впечатлениями Андрей с Микеланджело не делился.
7 сентября после рабочего дня режиссёр посмотрел фильм Бертолуччи «Луна», посвящённый памяти Франко Аркалли. Эта лента ему тоже не понравилась: «Чудовищная дешевка и пошлятина».
8 сентября Тарковский провёл много времени в магазинах. Вечером состоялся ужин у Франческо Рози, на который пришёл и Джилло Понтекорво — итальянский режиссёр, автор нашумевших политических фильмов «Битва за Алжир» (1966), «Кеймада» (1969) с Марлоном Брандо и других.
Андрей познакомился с Джилло ещё во время своего первого приезда в Венецию в 1962 году. Он — родной брат физика Бруно Понтекорво, который уже много лет жил в СССР и отмечал с Тарковским старый новый 1976 год. Заметим, что у Джилло и Бруно имелся и третий брат, Гвидо, известный учёный-генетик, проживавший в Шотландии, вклад которого в науку оказался столь существенным, что в честь него назвали корпус Университета Глазго. Три брата из Пизы: итальянский режиссёр, советский физик и британский генетик.
Судя по «Мартирологу», в эти дни Тарковский доволен и воодушевлен: продюсеры проявляли интерес к картине «Время путешествия», которую Андрей пока именовал «Путешествие по Италии». Даже супруга хозяина дома, Джанкарла Рози, изъявляла желание работать с ним над его следующим фильмом в качестве продюсера. Вообще, чета Рози нравилась Тарковскому. Он неоднократно отмечал в дневнике, как они милы и, в свою очередь, симпатизируют ему. Кстати, например, об Антониони того же сказать нельзя. Отзывы Андрея о нём бывали диаметрально противоположными. Так, например, 9 сентября он писал, что Микеланджело — «сухой и холодный человек. И страшный эгоист, судя по их с Тонино деловым отношениям».
В Риме Тарковский продолжал свои традиционные духовные практики, но приходилось признать, что «медитация после Bagno Vignoni — никуда!»
11 сентября предварительная версия «Времени путешествия» была показана заказчикам из «RAI». Тогда же результат работы Андрея увидел и Гуэрра. Режиссёра несколько озадачил всеобщий восторг, вызванный фильмом. Он-то понимал, что сделана картина наспех, сшита на грубую нитку. Данная работа — не цель, а средство. Но «один знаменитый критик назвал это шедевром (!!?). Тем хуже для них». Признаться, всякий раз, сталкиваясь с подобными радикальными суждениями Тарковского, которые с некоторых пор стали достоянием широкой общественности, автору этих строк вспоминаются слова Орсона Уэллса: «Я терпеть не могу [некоторые] фильмы…, но я не питаю ненависти к людям, которые их снимали. И не хочу расстраивать их, даже слегка… Всегда помни, что твоё сердце есть маленький садик Господа нашего»[333].
Подводя итоги пребывания в Италии, режиссёр отметил впечатляющую продуктивность: «За два неполных месяца мы сделали: сценарий, скалетта второго его варианта, наметили пути для работы над „Фине дель мондо“, сняли „Special“. Невероятно! Так можно жить! Работая только в своё удовольствие». Всё написанное претерпит ещё множество изменений, прежде чем стать «Ностальгией», но главное другое. В СССР за это время режиссёр успел бы только получить несколько официальных отказов. Усиливалось ощущение, что жизнь в Москве проходит впустую. В Италии же всё время удавалось работать. Сюда обязательно нужно вернуться! Однако трудно было избавиться от сомнений, что это удастся, потому Андрей и Тонино разрабатывали планы на случай возникновения тех или иных препонов.
12 сентября состоялась пресс-конференция по поводу приближающегося выхода документального фильма, хотя монтаж продолжался и в последующие дни. Довольные заказчики из «RAI» согласились на удлинение хронометража и увеличение гонораров, в связи с чем Тарковский приводит выкладки. Он получил ещё пять миллионов лир, из которых один должен уплатить в качестве налогов. Половина от оставшейся суммы шла в советское посольство. Таков был обычай.
Вечером — опять в гостях у Рози. Любезная Джанкарла ещё вчера преподнесла Андрею «сверхъестественные» подарки для него и Ларисы. Сегодня же к трапезе присоединились молодожёны Мартин Скорсезе и Изабелла Росселлини — «милая пара», как пишет Тарковский.
13 сентября Франко Летти монтировал в одиночестве, поскольку режиссёр отправился к стоматологу, чтобы перед отъездом закончить лечение зубов. 14-го и 15-го Летти также некоторое время работал один, пока Андрей ходил по магазинам. Закупки были столь важны, что даже когда Альберто Моравиа через Гуэрру начал настойчиво добиваться интервью с Тарковским, тот отказался, сославшись на дефицит времени.
16 сентября режиссёр монтировал весь день и часть ночи. Вернулся в гостиницу около трёх часов уже 17-го числа. На сон почти не осталось времени, поскольку в 9:30 был вылет в Москву.
Снова в Москве
17 сентября 1979 — 11 апреля 1980.
Польша (Варшава, Познань, Катовице).
Мистика и спиритизм. Народный артист. Режиссёр и его книги. «Страдания» «Мартиролога».
31 августа или 1 сентября в римской квартире Гуэрры режиссёр и сценарист сняли следующий диалог. Тонино спрашивает: «Что ты будешь делать, когда вернёшься в Москву?» Андрей отвечает: «Я постараюсь сразу же уехать в деревню. Очень соскучился по деревне [Мясное]. Там дом небольшой с Ларисой. Мы купили его для того, чтобы я там проводил большую часть времени, но, к сожалению, из этого ничего не получается… [Но как-то я прожил там] около года, месяцев восемь, приблизительно. И впервые я жил в деревне, не отъезжая, безотрывно. И по существу перед моими глазами природа прошла весь цикл. Это на меня произвело ошеломляющее впечатление… Сначала я очень торопился, мне казалось, что какие-то дела я пропускаю в Москве, что мне нужно ехать, кого-то догонять… [Но потом я почувствовал], что я сейчас живу на земле. Вокруг нашей деревни поля красивые, луга, много лугов. И очень красивая земля, особенно когда она распахана. У нас посеяна гречиха и когда она цветёт таким белым цветом в темноте, она выглядит как туман, который покрывает землю. Когда опускается туман трудно понять, где туман, а где цветы гречихи. Потрясающее совершенно зрелище! Очень красиво: влажная земля она такая лиловая, а сухая, когда по ней идёшь, кстати очень напоминает землю, которую мы видели в Тоскане, когда путешествовали. Ты помнишь?» Гуэрра, кивая: «В Романье тоже красиво. До тридцати двух лет я жил в деревне. В деревне красиво всюду. Земля красива, потому что она одинаковая, она здесь такая же, как в России, как повсюду».
Кто знает, не вспоминал ли Тарковский гречишный туман, когда впервые увидел, пар стелящийся над бассейном в Баньо-Виньони? Этот разговор снимался для «Времени путешествия», однако в фильме присутствует[334] лишь чрезвычайно грубо смонтированная фонограмма беседы — именно потому в приведённом выше фрагменте появились дописанные части в квадратных скобках. Речь режиссёра и сценариста подложена под картины итальянской природы, запечатлённые во время поездки по южному кольцу. В результате, замечание Гуэрры о единой земле воплощается в визуальный образ, совершенно необходимый для фильма. Это тоже будто представление удивительной формулы «1+1=1», которую, как мы отмечали выше, придумал именно сценарист.
Мир Тонино целостен и светел, вечен и непрерывен. Он простирался с севера на юг, с запада на восток, из Средневековья в технократическое будущее XXI века. Рождённый в солнечной Италии, Гуэрра всю жизнь присутствовал во всём универсуме сразу. Тарковскому же приходилось выбирать. Его мир на тот момент — это скорее архипелаг. И несчастье бытия режиссёра заключалось в том, что нельзя было находиться на нескольких островах сразу.
Андрей наслаждался Италией, но особенно упивался, когда в тосканском пейзаже узнавал Россию. Недаром в слове «Тоскана» заключена русская «тоска». По воспоминаниям Лоры, Тарковский говорил, что хотел бы снять фильм о том, как тяжело оказаться перед выбором: возвращаться или нет. На этот раз он вернулся и теперь в России тосковал по Италии.
Сначала в Москве режиссёр вёл дневник куда менее регулярно, и подробности его первых дней в СССР известны лишь с чужих слов. После заключительной римской записи от 17 сентября следующая датирована только 5 октября и посвящена тому, что в тот день после мучительной болезни не стало Марии Ивановны Вишняковой, мамы Андрея. Трудно не увидеть символический подтекст в том, что возвращение на родину стало отмеченным столь страшной трагедией. В день похорон, 8 октября, Тарковский писал: «Теперь я чувствую себя беззащитным. И что никто на свете не будет любить меня так, как любила меня мама. Она совсем на себя не похожа в гробу. И зреет уверенность в необходимости менять жизнь. Надо смелее это делать и глядеть в будущее уверенно и с надеждой. Милая, милая мама. Вот увидишь — если даст Бог — я ещё многое сделаю: надо начинать сначала!» Как мы уже говорили, картина «Ностальгия» будет посвящена её памяти.
Не что иное, как недавняя поездка в Италию, питала в режиссёре эту уверенность и надежду на перемены к лучшему. Трудно себе представить, как бы он пережил потерю, если бы атмосфера ограничений, запретов и вынужденной праздности не была бы разбавлена событиями прошедших двух месяцев. Непосредственно перед приведённым выше фрагментом, Тарковский отметил в дневнике, что на выставке по случаю шестидесятилетия советского кино представлена лишь одна его картина — «Иваново детство». Сочетания этих записей внутри одного дня, казалось бы, парадоксально, неловко, но в то же время в нём проступает многогранный трагизм положения режиссёра. Для того, чтобы