. Часто трапезундские армяне натурализовывались и в генуэзской фактории Трапезунда[1536]. Нередко это были состоятельные люди. Имущество одного из них, умершего в Трапезунде, оценивалось не менее чем в 80 соммов серебра[1537]. Массовая натурализация армян указывает на высокую степень их интергрированности в систему итальянского предпринимательства на Черном море. Армянское предпринимательство, как и мусульманское, развивалось, видимо, поступательно. В 1482 г. армянский купец Якуб Тебризоглу приобрел у султана право на сбор всех коммеркиев в Самсуне и Синопе[1538], что мог сделать только человек с большим капиталом.
В черноморской торговле участвовали и купцы еврейского происхождения. Некоторые из них известны как работорговцы[1539], другие — как ростовщики[1540] и откупщики габелл в генуэзских факториях, главным образом в Севастополе[1541]. Евреи выступали доверенными лицами купцов-мусульман[1542], фрахтовали суда у генуэзцев для торговли солью Чиприко-Синоп[1543], служили социями в генуэзских факториях[1544]. Среди 10 известных по именам еврейских торговцев Южного Причерноморья 4 — выходцы из Севастополя, где была значительная еврейская колония.
Реже встречаются упоминания купцов закавказского (абхазского, мегрельского) происхождения. Мингрел по имени Георгий из Севастополя был партнером Бадоэра[1545]. Aodich из Севастополя купил на распродаже в Каффе ткани на скромную сумму, — 7 аспров[1546]. Вряд ли это купец, скорее человек на службе в генуэзских факториях. Среди таких лиц известны жители Севастополя: авасг, соций Самастро с окладом 150 аспров в месяц[1547], мингрел Иоанн, казак Самастро[1548], авасг Otorogius[1549]. Служба в Самастро и Каффе не препятствовала ведению скромной торговли.
Итак, почти все этнические группы и разные социальные категории населения Южного Причерноморья в той или иной степени участвовали в коммерции, вступая в разнообразные отношения с итальянскими предпринимателями. Степень торговой кооперации растет к XV в. и является наиболее высокой у греков и армян. О купцах Западного Кавказа, напротив, мы имеем единичные сведения. По имеющимся пока материалам, их роль была скромной.
Глава V.Торговая политика итальянских морских республик в Южном Причерноморье
Успехи коммерческой деятельности генуэзцев и венецианцев в немалой степени обеспечивались и поддерживались эффективной торговой политикой, проводимой патрициатом обеих республик. С другой стороны, сама эта политика, ее инструменты и методы четко характеризуют состояние торговли в регионе, цели и задачи, осуществления которых добивались итальянские предприниматели. В данной главе нас будет интересовать не история взаимоотношений Венеции и Генуи с государствами Южного Причерноморья[1550] а именно сами принципы и приемы экономической политики, ее специфика.
Венецианское купечество четко формулировало свои требования к обеспечению условий торговли в поручении, данном послу, направленному в Трапезунд в 1396 г. после длительного перерыва прямых торговых связей. Это было соблюдение двух принципов: безопасности и прибыльности торговли, с предоставлением гарантий того и другого местными властями[1551]. Способы обеспечения таких условий, в равной мере основополагающих как для Венеции, так и для Генуи, были разнообразными и зависели от конкретных обстоятельств. Но само понятие «прибыльности» (или «выгодности») было чрезвычайно широким и могло вступать в противоречие с принципом «безопасности». Кроме того, выгодность в своем предельном выражении означала установление торговых монополий, к которым стремились обе республики, что и порождало глубокие конфликты между ними, с одно из стороны, и между ними и Византией, а затем и Турцией — с другой.
Для Венеции торговая и колониальная политика была почти исключительно прерогативой государства, в то время как для Генуи она в значительной мере была сферой деятельности частных лиц, купеческих компаний, и объединений, маон, компере, Банка Сан Джорджо (с 1407 г.), альберги нобилей, властей факторий, прежде всего Каффы, при сохранении у государства и его магистратур функций контроля и правового оформления[1552]. Такие различия объясняются многими историческими обстоятельствами: консолидированностью венецианского патрициата, уже на раннем этапе своей истории подчинившего себе как землевладельческую знать, так и нижестоящие купеческие и ремесленные слои городского населения, и, напротив, разнородностью, социальной пестротой генуэзской олигархической верхушки и вместе с тем ее длительной «открытостью»[1553]. Общим (но отнюдь не объединяющим!) для этой верхушки было занятие торгово-предпринимательской деятельностью. Не случайно Г. Айральди отметила, что «деловой человек есть та фигура, на которой строится генуэзская социальная пирамида»[1554]. Эти деловые люди, проникнутые духом индивидуализма и объединенные в родственные кланы и компании, нередко на свой страх и риск вершили генуэзскую «политику».
В течение всего изучаемого периода Венеция стремилась к тому, чтобы обеспечить максимально легкий доступ к портам, являвшимся источниками поступления дорогих восточных товаров и открывавшим путь на восточные рынки. Венеция пыталась создавать наиболее благоприятные условия для пребывания там своих купцов, либо захватывая или приобретая но договору эти порты, либо заключая выгодные соглашения с местными правителями. Она стремилась к снижению коммерческих расходов, включая местные налоги, к закреплению и обеспечению привилегий и иммунитетов. Наконец, Венеция стремилась обеспечить безопасность морских и сухопутных путей, укрепляя сами системы судоходства и создавая опорные пункты на всем пути следования[1555].
Венецианская купеческая олигархия превосходно осознавала значение черноморской торговли. «В тех районах, — гласит постановление Сената от 30 декабря 1343 г., — (наши) купцы извлекают самую большую выгоду и прибыль, так как там — целый источник товаров…»[1556]. Приостановка этой торговли болезненно отзывается на венецианской экономике. «Закрытие» Таны немедленно ведет к поискам альтернативных портов в Крыму (Провато) и Южном Причерноморье[1557]. Упадок торговли в Трапезунде венецианцы стремятся компенсировать увеличением товарооборота Таны[1558].
Основные направления генуэзской торговой политики отчасти совпадали, отчасти отличались от венецианских. Совпадала прежде всего оценка жизненной важности торговли и навигации для самого существования Республики. В одном из документов 70-х годов XV в. генуэзский автор заключает: «Только навигация может нас поддерживать: (необходимо, чтобы мы часто посещали другие страны, без торговли с которыми мы не можем жить»[1559]. Но Генуя стремилась не к созданию компактного колониального домена, а к упрочению системы опорных пунктов, факторий и фондако, к открытию новых рынков[1560]. В подвластных им городах Причерноморья и Эгеиды генуэзцы не составляли большинства, а нередко и просто значительного процента населения. Создаваемую генуэзцами систему Дж. Пистарино назвал сообществом, федерацией (Commonwealth), но не колониальной империей[1561]. Члены этого сообщества подчас вступали в конфликт с метрополией. Ориентация как на торговлю ценными транзитными товарами, предметами роскоши, так и на извлечение прибыли из торговли товарами широкого потребления местного производства ведет генуэзцев к цели прочнее утвердиться на внутренних рынках, обеспечить торговую монополию· не только на определенные категории товаров и маршруты торговли, но и на все коммерческие операции в регионе, опираясь на свои форпосты — Каффу и Перу. Но при этом, как справедливо заметил В. И. Рутенбург, «Запад и Восток нужны были Генуе одновременно»[1562], как две стороны единого процесса товарообмена.
Стремясь освоить местные рынки, нестесненно оперировать большими средствами, переводя их быстро в нужные пункты, создавать монополии, Генуя неминуемо сталкивалась с сопротивлением Венеции и должна была бороться за устранение ее как торгово-политической силы в Причерноморье, вытеснение ее из портов бассейна, особенно Таны, за превращение Каффы в обязательный торгово-распределительный центр, через который должен был проходить весь поток черноморских товаров[1563]. Именно борьба за монополию в Причерноморье была основной причиной многочисленных конфликтов двух республик между серединой XIII и XVI в.