медных статуях и резных башнях для ручных голубей... Но лишь остановился япротив левого крыла дворца, как собачонка, возникшая вдруг, впилась мне в ногу.Отбросив её с проклятьями, побежал я вдоль стены, ограждавшей дворец и террасысадов, и на площади перед коллонадой и мраморной лестницей, повернул направо кхраму.
И вот остался позадидворец Ирода Великого, и даже Гиппикова башня, самая северная из трёх башендворца, оказалась у меня за спиной. Впереди прямо передо мной светилась матовов лунных лучах белая глыба храма.
XII
– Кого я поцелую, Тот иесть, – так говорил я Каиафе и первосвященникам иудейским. Потому что поцелуемприветствовали мы друг друга. Должен был указать я на Него в темноте, носказать явно: «Вот Этот… Возьмите Его…», – я не мог. Явным для меня самогостало бы предательство моё. Хотел я оторваться от Него, но не хотел грешитьпротив Закона нашего и не хотел делаться дурным человеком. И я обманывал себя,когда надеялся, что поцелуй скрасит уродство и смоет грязь. И что никто – дажея сам – не подумает, будто предал я, и не укажет на меня как на сына погибели.
Тотчас послали в замокАнтонию, и римская спира[7],бывшая в распоряжении первосвященника, прибыла во главе с трибуном к храму. Ещёне показались солдаты, но дрогнула земля от мерного, частого шага множестваног. Вышел на двор язычников Каиафа и, махнув мне платком, – а я был в сторонеи читал надпись на греческом языке – велел подойти ближе. Подошёл я, и, указавна меня, сказал Каиафа:
– Кого он поцелует, Тоти есть. Возьмите Его и связанным доставьте к дому первосвященника Анны.
Собралась большая толпаи, желая угодить первосвященникам и разгорячая себя, вооружились кольями, хотязнали, что не на разбойника идут, и нет у Него никакого оружия, кроме Слова. Итак: римская спира с трибуном во главе, следом же толпа, среди которой былислуги первосвященнические, начальники храма и старейшины народные – двинулись кдолине Кедрон, к горе Елеонской. Я же шёл впереди всех.
Знал я, что будет Он вГефсимании, потому что не раз имели ночлег там, среди маслин и смоковниц или жев гроте, бывшем некогда масличной давильней. Перейдя ручей, вошли в сад, иувидели Его, идущим навстречу. Обрадовался я, но, вспомнив о толпе, ужаснулся ине хотел, чтобы думали, что это я привёл их. Обогнав толпу, приблизился к Немуи коснулся губами своими щеки Его. Щека была холодна и влажна, а на губах моихостался вкус соли. И, чтобы не молчать, сказал я тихо:
– Радуйся, Равви…
И Он, глядя на меня ссожалением, отвечал мне так же тихо:
– Друг, для чего тыпришёл?..
И повели Его к домуАнны, чтобы предать для начала суду малого синедриона. Но как, по Законунашему, синедрион не мог собираться после заката, но только с рассветом, хотелидержать Его до рассвета под стражей. Дом же Анны стоял на южном подоле Сиона,потому повели Его мимо диковинного памятника Авессаломова к южным воротам. Икогда обогнули городскую стену, некто Симон, слуга Каиафы, и многие следом заним хотели войти в город через Гнойные ворота. Предлагали же ради поругания иосмеяния Его, Симон же – чтобы угодить господину своему. Ибо Гнойные воротаслужили для удаления из города нечистот. Другие хотели идти дальше, к воротамЕссеев, которые приходились напротив дома Анны. И была между ними распря.
Но римский трибун,выслушав их, приказал идти к воротам Ессеев, потому что этот путь былкратчайшим.
И повиновались.
XIII
Пришли к домупервосвященника Анны. Вышел Анна и, как не имел повода к обвинению, спросилЕго:
– Чему же Ты учишь всинагогах и на стогнах?.. Кто ученики Твои?..
Он же отвечал:
– Что спрашиваешь Меня?Спроси слышавших, что Я говорил им…
Тогда выскочил из толпыСимон, слуга Каиафов, и ударил Его со словами:
– Так отвечаешь Тыпервосвященнику?
Но Он сказал только:
– Если Я отвечал худо,покажи, что худо; а если хорошо, что ты бьёшь Меня?
Сказал же так, потомучто Закон наш запрещал бить судимого.
Анна, не имея нисвидетелей, ни обвинителей, а, потому, не желая продолжать допрос, отправил Егок Каиафе. Дом же Каиафы был недалеко от дома Анны. И пошли всей толпой туда.
От Гефсимании следовалив отдалении за толпой Пётр и Иоанн. Другие ученики разбежались. Во дворепервосвященника Анны Пётр присел к костру и грелся со слугами. Когда все пошлик первосвященнику Каиафе, я не видел Петра.
Иоанн же, придя во дворк Каиафе, поднялся с толпой наверх, в покои, где заседал великий синедрион.Поднялся и я со свидетелями и обвинителями, которые нашлись во множестве. И,встав у входа так, чтобы не встречаться глазами с Иоанном, смотрел и слушал,как судят Его. Был же я уверен тогда, что отложат суд до рассвета, потому чтобыла четвёртая стража ночи. Знал я, что большого зла не причинят Ему, потомучто ничего, достойного смерти, Он не сделал. Но, наказав, вышлют Его в Галилею,туда, где был Он рождён и где плотничал прежде. Чтобы никто уже не смущалсяучением Его.
На низких диванахрасселись полукружием члены синедриона в чёрных тогах и белых таллифах, вцентре же сел Каиафа. Пришли два сонных писца с пергаментами и сели внутрьполукружия, одесную – писец защиты, ошуюю – обвинения.
Привели Его и поставилиперед синедрионом. Тогда поднялся Каиафа и сказал:
– Не будьте несведущи,что погубляющий одну душу из среды Израиля, признаётся погубляющим весь мир;спасающим душу – спасающим весь мир. Кровь ложно обвиняемого до конца векавменится лжесвидетелю, но и на того, кто утаивает, ложится бремяответственности. Посему приидите и покажите, что вы истинно знаете о Человекесем…
И вот, пришли люди истали по одному свидетельствовать. Кто-то сказал:
– Человек этот ворожбоюисцелял болезни…
Другой же сказал:
– Он предлагал нам естьплоть свою…
Третий сказал:
– Он призывал не платитьподать кесарю…
Я же недоумевал, чтотакое говорят они? Потому что были это пустые слова. И не было двух свидетелей,повторивших одно свидетельство, как требовал Закон наш. Но вот вышел одинстарик и сказал:
– Он говорил: разрушьтехрам сей, и Я в три дня воздвигну его…
Я же дивился, потому чтоне слышал от Него таких слов.
Привели следом Елеазара– дрессировщика голубей с Дамасской улицы в Нижнем городе – и подтвердил он:
– Слышал я, как три годаназад в храме на празднике Пасхи, Человек сей говорил: «Разрушу храм сейрукотворенный и через три дня воздвигну другой нерукотворенный».
И многие тогда вскочилии стали кричать:
– Что ещё нам нужно? Вотхула на святое место и Закон!..
Но дал им знак Каиафа, иуспокоились, и расселись по своим местам. И стали тогда испытывать свидетелей,что свидетельствуют об одном.
Снова сказал старик:«Разрушьте храм сей…» Елеазар же сказал: «Разрушу храм сей…»
Стали совещаться исовещались долго. Хмурили брови, качали головами и признали, наконец, чтосвидетельство недостаточно, потому что было у свидетелей разногласие.
Все замолчали и незнали, в чём обвинить Его. Тогда вышел вперёд Каиафа и, пройдясь перед Ним,остановился вдруг и спросил:
– Что же Ты ничего неотвечаешь? Что они против тебя свидетельствуют?
Он же молчал.
Каиафа возгласил:
– Всем свидетелямудалиться из зала! Притворить плотно двери и не пускать никого!
И вот отступила толпа,многие спустились на двор. И стали ждать, чем закончится суд.
XIV
Распахнулись двери, ивышел Каиафа. И вид его был как бы в лихорадке: глаза блестели как дорогиекамни, и щёки пламенели. И тога его была разорвана от ворота до пояса. Был же уиудеев обычай рвать на себе одежду, когда слышали они хулу на Бога Израилева.За хулу же побивали виновного камнями. И понял я: вырвали у Него хулу ипостановили предать Его смерти.
И увели Его связанным. Яже остался стоять, потому что вдруг точно бес оставил меня, и горячка отошлапрочь – увидел я дела свои, и страх объял меня. И понял я, что не могу большебыть ни с Ним, ни с иудеями.
Вернулся в разорваннойтоге Каиафа, который выходил куда-то. И я прошёл за ним в покои, где дожидалисьего другие члены синедриона. Он же, завидев меня, удивился и говорил так:
– Чего же ты ждёшь?Ступай в дом свой есть опресноки и агнца с горькими травами...
Я же, разглядывая, какчёрный блестящий волос курчавится на груди его, спросил:
– Разве Закон нашдозволяет брать под стражу без жалобы свидетелей?
– Разве это твоё делодумать о Законе? Разве ты книжник?.. Или, может быть, первосвященник?..Ам-хаарец!..
И, переглянувшись спервосвященниками, стали смеяться.
– Ступай себе!..
Махнул лениво рукойКаиафа, и в рубин на его пальце упал луч от светильника. И кровавая змейка,вспыхнув где-то внутри камня, на мгновение рассекла его ломаной диагональю. Ноисчезла, и камень потух, и снова сделался чёрным.
– Вы привели в свидетелиЕлеазара, когда все знают, что он дрессирует голубей…
Думал я, что он велитвыгнать меня, но он повернулся и слушал меня со вниманием.
– Разве могли высобирать синедрион ночью?
Тогда усмехнулся Каиафа:
– Не Он ли учил: нечеловек для субботы?..
Я же сказал:
– Разве и ты ученик Его?
Послышались словавозмущения от первосвященников и старейшин, и ликтор, бывший рядом, шагнул вмою сторону. Но Каиафа, сделав ему жест оставаться на месте, сказал:
– Так ли уж важен Закон,когда весь народ может погибнуть?
Воскликнул я:
– О народе ли иудейскомпечёшься ты, первосвященник? А может, просто боишься потерять, что имеешь?..
Но он тихо спросил меня:
– А ты? Не потому ли иты предал нам Его?
Тогда достал я кошелёки, глядя себе под ноги на розовый мозаичный пол, сказал:
– Согрешил я, предавкровь невинную…
Но он молчал. Когдаподнял я на него глаза, увидел, что был он весел. Смех играл в глазах его идёргал за уголки губ. И, оскалив зубы, сказал Каиафа:
– Что нам до того?..Смотри сам…
Тогда швырнул я кошелёкему под ноги и бросился вон. Вслед мне полетел его смех – смех победителя, незнающего пощады и жалости.