Опасаясь новых набегов вятчан, Иван III летом 1488 года распорядился разместить в Устюге дополнительные силы — отряды двинян, важан и каргопольцев. Эти войска под началом московских воевод князя Ивана Владимировича Лыко Оболенского и боярина Юрия Ивановича Шестака стояли в городе до наступления осени. Однако новых набегов вятчан не последовало (37, 96).
Летописи второй половины XV века сбивчивы в датах событий вообще и событий, связанных с Вяткой, в частности. Это прискорбное для историков обстоятельство объясняется многими причинами: методикой работы летописца, который обычно датировал растянутое во времени событие моментом его завершения; использованием в летописях нескольких календарных стилей; небрежностью многочисленных редакторов и переписчиков первоначального труда. О набегах вятчан на Устюг, которые Устюжский летописец датирует 6994 годом, Львовская летопись сообщает под 6995 годом (1 сентября 1486 — 31 августа 1487 года) в связи с повествованием о походе Ивана III на Казань весной и летом 1487 года. Вот ее примечательный рассказ: «Тогда же и вятчаня отступиша от великого князя; князь же великый посла на вятчан воеводу своего Юрья Шестака Кутузова со многою силою, и он шед умирися с ними, и възвратишася; тогда же и воевода вятцкой Костянтин прибеже к великому князю к Москве» (27, 352). Вполне вероятно, что казанский правитель Али-хан подталкивал вятчан к нападению на владения Ивана III именно в те моменты, когда московские войска совершали походы на Казань (1485, 1486, 1487 года) (81, 70).
Как бы там ни было, в 1488 году Москва и Вятка, по существу, находились в состоянии войны.
На следующий год Иван III счел возможным приступить к окончательному покорению Вятки. Поздней весной в Москве стали собираться войска для вятского похода. В кратком изложении официальной московской летописи этой акции посвящено всего несколько строк: «Тое же весны июня в 11 посылал князь великыи Иван Васильевич всея Руси рать свою на Вятку, за их неисправление, воевод своих князя Данила Васильевичя Щеня да Григорья Васильевичя Морозова. Они же шед Вятку взяли, лутчих людей вывели, а которых оставили, тех к целованию привели» (38, 164).
Итак, войско вышло из Москвы в четверг 11 июня. За четыре дня до этого, 7 июня, был праздник Троицы. Очевидно, именно этот срок и был установлен для явки ратников в Москву. В понедельник 8 июня двинулись передовые отряды. А в четверг (любимый день Ивана III) покинул Москву и сам главнокомандующий — князь Даниил Васильевич Щеня. Присмотримся повнимательнее к этому сверкающему доспехами всаднику: перед нами один из лучших полководцев Ивана III…
Даниил Щеня был отпрыском могущественного рода Патрикеевых — потомков осевшего в Москве в начале XV века литовского князя Патрикия Наримонтовича. Желая удержать литовских витязей в Москве, великий князь Василий I выдал свою дочь замуж за сына Патрикия Наримонтовича — Юрия. Внуком Юрия Патрикеевича и был Даниил Васильевич Щеня. В его жилах текла кровь основателей двух династий — Ивана Калиты и Гедимина.
Служа верой и правдой двум «государям всея Руси» — Ивану III и Василию III, Даниил своим мечом добыл для них немало городов и земель. Если бы в ту пору существовали особые медали за взятие городов — он имел бы их за Вязьму, Смоленск, Вятку; если бы тогда существовали боевые ордена — вероятно, он был бы их полным кавалером. По-видимому, он был чужд придворной борьбы и потому благополучно пережил ряд «политических процессов» конца XV — начала XVI века, на которых в числе обвиняемых выступали и его сородичи…
Биография князя Даниила, как, впрочем, и многих других военачальников той эпохи, может быть представлена лишь сохранившимися в источниками скупыми сведениями об их назначениях и походах. Живое лицо человека и даже степень его личного участия в военных операциях чаще всего скрыты за стеной молчания летописей. Князь Даниил впервые появляется в источниках в 1457 году, когда вместе с дядей, И. Ю. Патрикеевым, и старшим братом Иваном Булгаком он пожертвовал сельцо в Московском уезде митрополичьему дому (82, 32). Есть основания думать, что отец Даниила князь В. Ю. Патрикеев умер в молодости. Вероятно, воспитанием племянника занимался его дядя — Иван Юрьевич Патрикеев, один из виднейших московских бояр последней трети XV века.
Даниил Щеня явно не принадлежал к числу временщиков, стремительно возносившихся из безвестности и так же внезапно исчезавших во мраке застенка или «молчательной кельи» дальнего монастыря. Он шел к славе путем медленного и неприметного восхождения по лестнице собственных заслуг и достоинств. И потому мы встречаем его в источниках лишь восемнадцать лет спустя, да и то в скромной роли одного из «бояр» (в широком смысле этого слова) свиты Ивана III, сопровождавшей его во время «мирного» похода на Новгород зимой 1475/76 года (82, 32). После этого он снова надолго уходит в неизвестность. Лишь в 1488 году Даниил вновь появляется на исторической сцене, но опять-таки в качестве второстепенной фигуры. Известно, что в числе других знатных лиц он присутствовал на приеме посла, прибывшего в Москву от императора Священной Римской империи.
Однако не приходится сомневаться, что Даниил уже в молодости отличился на поле сражения. Об этом косвенно свидетельствует тот факт, что в 1489 году в свой первый, отразившийся в источниках поход — на Вятку — Даниил шел уже воеводой Большого полка. Иван III знал цену своим приближенным и мог дать такое ответственное назначение лишь человеку, известному своими полководческими способностями. Вероятно, Даниил в юности принимал участие в походе на Вятку в 1459 году, которым руководил его дядя И. Ю. Патрикеев, и хорошо знал будущий театр военных действий.
Покорение Вятки Иван III предполагал осуществить объединенными силами северных городов и областей, имевших старые счеты с разбойными вятчанами. К участию в походе были привлечены ополченцы из Устюга, Каргополя, Вологды, Белоозера, из Подвинья, с Ваги, из городков и сел в бассейне Вычегды. По требованию Ивана казанский хан Мухаммед-Эмин также послал на Вятскую землю свой отряд. По существу, вятчане были взяты в кольцо. Общая численность войск, посланных на покорение Вятки, достигала 60–70 тысяч человек.
Ядром всех сил, выступивших против вятчан, была московская рать во главе с Даниилом Щеней. В источниках упомянут еще один воевода — Григорий Васильевич Поплева Морозов, командовавший Передовым полком. Это был уже убеленный сединами представитель старого московского боярского рода, имевший значительный опыт не столько как полководец, сколько как наместник и администратор (82, 234). В это время он, очевидно, занимал пост вологодского наместника и потому был поставлен воеводой в поход на Вятку.
Устрашенные многочисленностью великокняжеской рати, вятчане уклонились от сражения «в чистом поле» и затворились в стенах своей главной крепости — Хлынова. Среди осажденных оказалось немало сторонников Москвы. Вскоре они выслали к Даниилу своих послов с дарами и изъявлением покорности великому князю. Однако Щеня потребовал от вятчан не только обычного «крестоцелования» — присяги на верность Ивану III, — но также выдачи «крамольников» из числа местной знати. «И вятчане упросили сроку до завтрея: „А мы то ваше скажем слово всей земли Вятцкои“. И думали два дни и воеводам отказали, что им тех трех человек не выдавати» (37, 50). Требование о выдаче «крамольников» весьма примечательно. Оно указывает на то, что покорение Вятки Иван III осуществлял уже не по старому, образца 1458–1459 годов, а по новому, новгородскому сценарию — с полным набором репрессий против своих врагов.
После некоторых раздумий осажденные отказались выдать «мятежников». Тогда Даниил приказал своим воинам готовиться к штурму. «И воеводы велели всей силе приступ готовити и примет (всевозможные приспособления для преодоления крепостных стен. — Н. Б.) к городу» (37, 50). Под стенами Хлынова москвичи соорудили особые деревянные «плетни», которые при штурме следовало поджечь. Пламя с них должно было перекинуться на городские стены. Для поджога «плетней» и городских стен воины приготовили факелы из смолы и бересты.
Устрашенные всеми этими приготовлениями, вятчане сдались, выдав на расправу своих занесенных в московский «черный список» земляков. «И воеводы, перековав их, дали за сторожи (под стражу. — Н. Б.) устюжаном, а велели их поставить перед великим князем на Москве и подводы им дали» (37, 50).
Окончание вятской эпопеи летописец относит уже к следующему, 6998 году, который начался, согласно тогдашнему календарю, 1 сентября 1489 года.
«А на Семен день летопроводца лета 6998 (1 сентября, в день святого Симеона Столпника, называемого в народе „Симеоном Летопроводцем“. — Н. Б.) воиводы великаго князя Вятку всю розвели, и отпустили их к Москве мимо Устюг и з женами и з детми, а приставы у них были князь Иван Волк Ухтомской с товарыщи. И князь великий велел Ивана Анекиива, Пахомья да Палку Богодаищикова кнутьем бити да и повесити, а иных вятчан пожалова, издавал поместья в Боровску и в Олексине, в Кременце. И писалися вятченя в слуги великому князю» (37, 97).
Тот неизвестный московский книжник, которого мы называем Независимым летописцем, сообщает некоторые дополнительные подробности: «…А вятчан болших людей всех и с женами и с детми изведоша, да и арьских (удмуртских. — Н. Б.) князей, и тако возвратишася; и князь велики вятчан земскых людей в Боровсце да в Кременьсце посади да и земли им подавал, а торговых людей вятчан в Дмитрове посади, а арьских князей князь велики пожаловал отпустил их в свою землю, а коромолников князь велики смертью казнил» (18, 239).
Итак, несчастные Иван Аникеев, Пахомий Лазарев и Палка (Павел?) Богодаищиков после истязания кнутом были повешены на одной из московских площадей. Вывезенные с Вятки «земские люди» (землевладельцы?) обращены в помещиков. Их новые владения (вероятно, весьма небольшие) располагались в самых горячих местах вдоль южной границы — в Боровске, Алексине, Кременце. Вятских купцов расселили в Дмитрове, представлявшем в XV–XVI веках настоящую «северную гавань Москвы» (150, 397). Удмуртских князей, переселять которых было некуда и незачем, Иван III великодушно отпустил по домам, строго наказав никогда более не участвовать в набегах на его владения.