вершенном храме. Стены почернели и дали трещины, своды «двинулись» и угрожали падением. Из зияющей дыры в своде на могильный камень сыпал запоздалый майский снег.
Провожавшая невестку в последний путь старая княгиня Мария Ярославна, глядя на убожество Вознесенской церкви (а может быть, размышляя об обстоятельствах кончины Тверитянки), почувствовала угрызения совести. Она решила на свои средства привести усыпальницу в должный вид. Мастерам велено было разобрать до основания старый храм и на его месте поставить новый. Дело поручили лучшему московскому строителю и подрядчику Ермолину. Он сумел укрепить старые стены и использовать их как основу для достройки обновленного храма. При этом расходы на строительство были, разумеется, существенно уменьшены. Профессиональная гордость Ермолина отразилась и в летописной записи об этом строительстве: оно было осуществлено так, «яко дивитися всем необычному делу сему» (19, 152). Вся работа заняла один строительный сезон. Обновленный храм был освящен митрополитом Филиппом 3 ноября 1467 года (31, 279).
Итак, первые пять лет правления Ивана III выглядят спокойными и в историческом отношении малоинтересными. Но за этой однообразной чередой свадеб и похорон скрывалось и нечто более важное. Москва собралась с силами и определила свои главные задачи. Молодой великий князь нашел сильное средство для укрепления своей власти — превращение измельчавших удельных князей в московских бояр, а их вотчин — в поместья. Расправившись с некоторыми фаворитами отца (Федором Басенком, митрополитом Феодосием), он дал понять аристократии, что будет править твердой рукой. Постепенно князь Иван почувствовал в себе ту уверенность и ту холодную злость, которые и делают человека истинным Государем. Теперь настало время приниматься за большие дела.
Осенью 1467 года началась большая казанская война — первое исторически значимое предприятие великого князя Ивана Васильевича.
Часть 3СОБИРАТЕЛЬ
ГЛАВА 6Новгород
Судьба всегда на той стороне, где лучшая армия.
Нет свободы, когда нет силы защитить ее.
Во второй половине 60-х годов XV века Иван III определяет первоочередную задачу своей внешней политики: обеспечение безопасности восточной границы путем установления политического контроля над Казанским ханством. Война с Казанью 1467–1469 годов окончилась в целом успешно для москвичей. (Подробный рассказ об этой войне читатель найдет в главе 10.) Она заставила казанского хана Ибрагима надолго прекратить набеги на владения Ивана III. Вместе с тем война показала ограниченность внутренних ресурсов Московского княжества. Решающие успехи в борьбе с наследниками Золотой Орды могли быть достигнуты только на качественно новом уровне объединения русских земель. Осознав это, Иван обращает свой взор на Новгород…
Покорение Новгорода — главное достижение Ивана III в деле «собирания Руси». Этому великому и драматическому событию, растянутому во времени на несколько десятилетий, и посвящена данная глава.
Этот странный город был изгоем Древней Руси. В его судьбе и даже в его облике угадывается нечто общее с будущим Петербургом. Поднявшийся как призрак над печальными болотами, окружавшими озеро Ильмень, он жил какой-то особой, кипучей, но во многом призрачной и бесплодной жизнью. Издавна Новгород был своего рода мостом между двумя мирами. Деловитая и зажиточная, пропахшая морем, шведско-немецкая Прибалтика встречалась здесь с задумчивой и бедноватой Русью. Причудливое смешение этих противоположных культурных типов создало оригинальный характер новгородцев.
Обширные владения Великого Новгорода простирались от Балтийского моря до Урала и от Белого моря — до Волги. На этих просторах имелись области, где можно было успешно заниматься земледелием. Богатства новгородской знати в значительной мере строились на доходах от крупных вотчинных хозяйств, реализующих часть своей продукции на рынке. И все же своего хлеба Новгороду вечно недоставало. Его приходилось завозить из «Низовской земли», как называли новгородцы Северо-Восточную Русь.
В XV веке проходивший по Днепру и Ловати древний «путь из варяг в греки» уже не имел серьезного торгового значения. Основной дорогой, по которой осуществлялась связь Новгорода со среднерусскими княжествами, были реки Тверда и Мета, верховья которых соединял «волок» (в районе современного города Вышний Волочек). Первая из этих рек течет с севера на юг и впадает в Волгу возле Твери. Вторая несет свои воды в озеро Ильмень. По этому пути новгородцы выходили к Волге. Однако он имел серьезный недостаток: при желании тверские князья легко могли перекрыть любое движение по Тверце. В случае острых конфликтов с Новгородом они часто прибегали к этому средству экономического давления.
До нашего времени практически не сохранилось каких-либо документов, связанных с новгородской транзитной торговлей XV столетия. Лишь по некоторым косвенным свидетельствам можно полагать, что ее масштабы были весьма значительны. (Известно, например, что из города-порта Гданьска, имевшего для Польши примерно то же значение, что и Новгород для Руси, в 1474 году ушло 403 корабля, в 1475 году — 525, в 1476 году — 643, а в 1490 году — 720 (84, 157). Основные потоки товаров шли в Великий Новгород с юга (из Нижнего Поволжья) и с северо-востока (Подвинья). И если с юга везли всякого рода восточные товары (краски, пряности, ткани, фрукты, орехи и т. д.), то Север давал главным образом ценные виды мехов. Обширные области в бассейнах Северной Двины, Вычегды и Печоры, населенные малочисленными лесными народами из угро-финской языковой семьи, представляли собой, по существу, колониальные владения Великого Новгорода. Местные жители поставляли Новгороду разнообразные продукты лесных промыслов и в качестве дани, и в обмен на товары, привозимые новгородскими купцами. Все это добро не залеживалось в Новгороде, но уходило дальше через прибалтийских купцов, объединенных в Ганзейский союз.
Международная торговля и лесные промыслы — занятия, связанные с постоянным риском и требующие значительных средств. Они приучали новгородцев действовать сообща, объединяя силы и средства членов одного рода или даже нескольких родов. Издавна Новгородом управляла корпорация, состоявшая из глав этих родов. Они владели усадьбами в центре города, собирались на вече и заседали в «Совете господ». Из их среды избирались высшие должностные лица Новгорода. В XV столетии их называли «300 золотых поясов». Пользуясь общепринятой в средневековой Руси терминологией, историки называют высшую светскую знать Новгорода «боярством», а саму систему ее власти — Новгородской боярской республикой. Самоуправление Новгорода и подобных ему древнерусских «народоправств» (Пскова, Вятки) на первый взгляд кажется весьма привлекательным. Многие отечественные вольнодумцы двух последних столетий считали Новгород колыбелью российской свободы. Однако уровень политической свободы в любом обществе прямо пропорционален уровню его материального благополучия. Жители Новгорода в среднем были, конечно, побогаче, чем жители других русских городов. Однако эта разница не была слишком большой. Соответственно и новгородская «свобода» — это демократия для аристократии. В городе с населением в 30–40 тысяч жителей правом участия в принятии решений общегосударственного характера обладали лишь несколько сотен человек. Конечно, с точки зрения «прав человека», это все же лучше, чем «самовластие» правителей Северо-Восточной Руси. Но и о подлинном народовластии тут, конечно, говорить не приходится. Тем не менее новгородцы гордились своим образом жизни и ощущали себя среди других русских некоей избранной общностью.
Богатство Господина Великого Новгорода складывалось из значительных состояний, накопленных боярскими кланами. Городская казна исправно пополнялась за счет налогов, а также пошлин с многочисленных торговых сделок. Зримым воплощением богатства великого города стали многочисленные каменные храмы, строившиеся на средства местной знати. Коренастые и неуклюжие, словно диковинные грибы, выросшие из этой сырой почвы, они и до сих пор глядят на мир узкими щелями своих решетчатых окон. Новгородцы оставили яркий и неповторимый след в литературе и искусстве средневековой Руси. Благодаря оригинальности и разнообразию местного художественного творчества историки искусства называли Новгород «северной Флоренцией».
Новгородцы умели не только добывать деньги и с умом их тратить. Они также умели их беречь. Одной из важных статей экономии было сокращение расходов на оборону. Удивительно, но факт: это огромное государство фактически не имело собственной армии. В случае опасности горожане вооружались и создавали ополчение, во главе которого вставал избираемый на вече предводитель — тысяцкий. Помимо этого, Новгород в XIV–XV веках заключал своего рода контракт с великим князем Владимирским. Тот брал на себя обязательство защищать город своими войсками в случае серьезной опасности. В знак своего присутствия он обычно присылал на Волхов одного из своих сыновей или наместника. Великокняжеские наместники исполняли в городе не только военные, но и некоторые судебные функции. Реальное влияние того или иного князя на новгородские дела менялось в зависимости от времени и обстоятельств, но никогда не было решающим.
У новгородцев вполне хватало сил для отражения периодических нападений западных соседей — литовцев, немцев и шведов. Они и сами не прочь были ответить лихим набегом на козни врагов. Такие походы были особенно удачными, если к ним подключался и великий князь Владимирский со своей дружиной.
Однако слабость новгородского войска, состоявшего из облачившихся в доспехи торговцев и ремесленников, делала город почти беззащитным перед лицом «многовоинного» великого князя Владимирского. В случае войны с Новгородом тот мог без особого труда привести свои дружины к стенам города и захватить его. И все же до завоевания Новгорода кем-либо из правителей Северо-Восточной Руси дело никогда не доходило. Обычно осерчавший на своеволие новгородцев князь вводил войска в южные районы Новгородской земли (Торжок, Бежецкий Верх, Волок Ламский) и приступал к и