…Прибыли с задания Николай Иванов, Вася Шмаков, другие ребята. Пора бы вернуться и Белых с Кравчуком, а их не слышно и не видно.
Что может быть тяжелее неизвестности, ожидания? В тот день у повара осталась добрая половина варева. Даже Шмаков наотрез отказался от добавки.
Меня грызла досада. Вот подвел проклятый чирей! Из-за него на задание не пустили. Почему-то казалось, что, будь я там, где Кравчук, все было б иначе.
В голове всевозможные мысли, предположения. Могли не управиться… Отсидятся в укромном местечке и придут. Ведь и другие иной раз задерживались.
Медленно тянулся день. Все валилось из рук, ничего не хотелось делать.
Но тут старшина Пащенко, ротный парторг, письмо принес с двумя десятками подписей. Письмо было от наших «подшефных». Неподалеку от лежневки, где мы работали, в сырых землянках, в тесноте и нужде ютились старики и малые ребятишки. Те, что к партизанам уйти не сумели. Село их каратели сожгли, и остались они без крыши над головой и без самого что ни на есть необходимого.
Горько было видеть этих горемык, шефство мы над ними взяли.
Саперы — народ мастеровой. Двери в землянках навесили, полы настлали, фанерки и куски картона стеклами заменили. Ну и хлебом помогли, сахаром, солью…
Уселись в кружок, слушаем, что люди нам написали, и как-то сразу легче стало на душе. Все же приятно, когда добрую память о тебе хранят.
Такое письмо без ответа оставить никак нельзя. Сочинили мы коллективный ответ, а там и сумерки наступили.
Прошло еще несколько томительных часов. Уже и полночь не за горами, а Белых с Кравчуком все нет и нет. Все встревожились не на шутку. Капитана Очеретяного то и дело вызывали к телефону из политотдела дивизии, из штаба полка. Мрачный, осунувшийся, он односложно отвечал: «Пока нет. Ждем».
Шмаков молча курил цигарку за цигаркой. Необычно серьезный, притихший, он часто поглядывал на светящийся циферблат своих часов и тяжело вздыхал.
Мне не сиделось на месте, и я без всякой цели побрел по глубокому ходу сообщения. С неба смотрели редкие звезды. Невдалеке, на болоте, хором кричали лягушки. Проблеял барашком невидимый в темном небе бекас…
И радостно и удивительно было слышать эти мирные звуки. Будто не полыхает зарево войны, не оплакивают матери своих сыновей, а жены мужей…
Я вздрогнул от этой мысли, снова стал думать о Белых и Кравчуке. Даже представить страшно, что стряслась беда. Не должно с ними случиться ничего плохого. Двух братьев потерял Петя Кравчук летом сорок третьего… Один стрелком-радистом летал на пикирующем бомбардировщике, другой пулеметным взводом командовал… Неужели война заберет у родителей и младшего сына?.. У Белых, я точно знал, жена и дочурка в таежном поселке за Нижнеудинском.
Я прижался грудью к холодной стенке окопа. Впереди лежала «ничейная» земля. Пустынно, тишина. Настороженная, враждебная тишина.
Вдруг — сколько тех «вдруг» на фронте! — взлетела белая ракета. Стало светло как днем. Коротко протарахтел немецкий крупнокалиберный пулемет.
За несколько мгновений я успел заметить многое: большие и малые воронки от мин и снарядов, черневшие вдоль нашего переднего края, консервные банки и гильзы на проволочном в несколько рядов заграждении, застывший мертвый танк с белым крестом на опаленной башне…
Снова в ночном небе повисла «чертова свечка» — ракета, и снова заговорил пулемет.
«Может, наши возвращаются, — подумал я. — Вон как немцы всполошились».
Я ожидал, что вот-вот появятся Белых и Кравчук, возбужденные, счастливые, в грязи с головы до ног. И все тревоги, волнения сразу будут забыты.
Но пулемет умолк, и я понял, что ошибся. Не пришли наши ребята, не пришли…
Слева по траншее послышался чей то недовольный голос:
— Гришка, ты куда мою зажигалку задевал?
Через минуту-другую поднялась ленивая перебранка из-за утерянного перочинного ножа.
Неприятно мне стало все это слушать. Белых и Кравчук жизнью рискуют, а тут спорят из-за какого-то ножа, зажигалки… Мелко и ничтожно.
Я стряхнул комочки земли с рукавов гимнастерки и пошел обратно по ходу сообщения.
Два солдата тащили за веревочные лямки патронные ящики… Прошел бронебойщик с длиннющим ружьем, напоминающим старинный мушкет.
У поворота траншеи на меня налетел Шмаков, едва с ног не сшиб.
— А я тебя разыскиваю! Нашлись наши! Разведчики соседней дивизии подобрали!
Под горло подкатил горячий клубок. Я сглотнул, чтобы снять спазму, и схватил Шмакова за плечо.
— Как это «подобрали»?
— Ты бы полегче, Иван Иваныч, — поморщился он. — Так и руку недолго оторвать… Что мне сказали, то и тебе передаю. А точно не знаю…
Я больше не слушал Шмакова и помчался в роту. Там Иванов, Черешня, еще десятка полтора солдат обступили капитана Очеретяного.
— Был, был в медсанбате, — услышал я голос Очеретяного. — Сейчас обо всем расскажу… Заходите ко мне.
В командирской землянке, положив голову на скрещенные руки, дремал солдат-телефонист. Увидев нас, вскочил, протер глаза, смущенно улыбнулся.
Мы разместились на нарах, на грубо сколоченной скамейке. Кому не хватило места, прислонились к стене. Ждали.
Капитан снял свою матерчатую фуражку со звездой защитного цвета и облокотился на маленький одноногий столик. Лицо суровое, озабоченное. Виски припорошены сединой, будто изморозь на волосах, будто только что пришел с улицы, где метет снег…
Капитан без нужды переставил с места на место самодельную коптилку из сплющенной снарядной гильзы и заговорил хриплым, каким-то надтреснутым голосом:
— Белых и Кравчук задание выполнили. Все, что требовалось, разведали. Сведения доложены командованию… Оба они сейчас в медсанбате. Белых в тяжелом состоянии, и к нему меня не допустили. Едва уговорил медиков, чтобы с Кравчуком повидаться…
Очеретяный свернул тоненькую цигарку и, не закурив ее, положил на край консервной банки, служившей пепельницей.
— Говорил я с Кравчуком… И вот что узнал. По пути домой они нарвались на немецких патрулей. Уйти ушли, но сделали большой крюк. Оказались много северней того места, где намечали. Ткнулись через немецкую передовую — осечка. При второй попытке удалось пройти.
И все же немцы заподозрили неладное, открыли минометный огонь. Белых распахало ногу. А Кравчуку мелкие осколки рассекли лоб, повредили веки…
— Эх, судьба! Все вкось да поперек! — с горечью сказал кто-то.
— Спрятались в какой-то канаве, перевязали раны…
— Ослеп Петька? — упавшим голосом спросил Иванов.
— Ничего страшного нет, — успокоил капитан и, чуть помедлив, добавил: — Медики заверили, что видеть будет.
Все мы облегченно вздохнули. Лишь бы не ослеп, вот что важно.
— Весь вчерашний день просидели они в канаве. Под палящим солнцем, без воды… — слова будто застревали у капитана в горле. — Чуть стемнело, Кравчук взвалил на спину товарища, взял оружие… Белых как зрячий указывал дорогу… Где-то на полпути к своим выручили разведчики.
Капитан умолк и взял свою цигарку.
Не говоря ни слова, все по одному вышли мы из землянки.
На сердце у меня было тяжело. Я представил себе покоробившиеся от засохшей крови бинты, сделанные наспех повязки. Представил, как стонал и впадал в беспамятство Белых, как, ничего не видя перед собой, тащил товарища Петя Кравчук, тащил, стиснув зубы, чтобы не заплакать от бессильной злости; как он лежал, тяжело дыша, прижавшись окровавленным лицом к земле…
Ну что еще сказать? Белых долго лечился в тыловом госпитале. Воевать ему больше не пришлось — списали по чистой. А Кравчук вскоре вернулся в нашу роту.
ЗУБЫ ДРАКОНА
Пришел и на нашу улицу праздник. Что ни день, то радостные сообщения Советского Информбюро. Освобожден Вильнюс. Фашистов вытурили из Паневежиса, вышибли из Шауляя…
За каких-то полтора месяца мы прошли на запад от Витебска четыреста — подумать только! — четыреста километров. Впереди лежала Восточная Пруссия.
В боях поредели полки, техника нуждалась в ремонте… К схватке в Германии требовалось основательно подготовиться.
Многие части отвели в ближний тыл на переформировку. Отвели и нас.
Началась учеба пополнения. Учебы не за партами, а на берегу лесного озера. И вместо учебников да тетрадок тол, бикфордов (огнепроводный) шнур, топоры и лопаты.
И вот как-то рано утром подходит ко мне старшина Пащенко.
— Товарищ Иванченко, — говорит, — будь другом выручи: поезжай вместо меня на склад за имуществом. Иванова с собой возьми. Сам бы съездил, но зубы ужасно разболелись. Смотри, как щеку разнесло…
Получили мы с Ивановым взрывчатку, батареи для миноискателей, еще кое-какую мелочь. Возвращались в роту не по большаку, а кружным путем, проселками. Пусть на несколько километров дальше, зато спокойнее Очень уж часто наведываются «юнкерсы» на переправу, и ни к чему судьбу зря испытывать.
Заморосил нудный осенний дождь. Иванов натянул на голову трофейную с коричнево-зелеными маскировочными разводами плащ-палатку. Накинул на себя плащ-палатку и я.
Миновали небольшой ельник. Сразу за ним кладбище немецких солдат. На березовых крестах каски с рваными отверстиями, вмятинами от пуль и осколков. По-видимому, где-то неподалеку был полевой госпиталь, потому что ряды крестов с касками тянулись сколько глаз глянет.
Я не удержался, соскочил с повозки. Переходил от могилы к могиле, читал надписи.
Ульрих Баумер. Клаус Фойерманн. Вилли Келлер…
Вспомнился обер-ефрейтор Отто Шульц, его слова к однополчанам осенью сорок третьего: «Почему и зачем мы воюем с Россией? Голод, холод, вой сирен, разруху принесла эта война Германии!.. Нет семьи, где бы не оплакивали покойников… Опомнитесь, пока не поздно!..»
Эти вот не опомнились. И теперь здесь, под могильными холмиками.
Сам не знаю почему, но мне стало грустно.
…Повозка простучала железными шинами по бревенчатому настилу мостика, и мы очутились в узком проходе между озерами.
Озер в Литве великое множество. Во фронтовой газете писали, что их свыше трех тысяч. Поэтому Литву и называют Землей голубых озер.
У перекрестка высоченный крест с распятием. У основания креста засохшие цветы. Чуть поодаль указатель: «Хозяйство Очеретяного».
На пригорке показался ветряк (немало их в тех краях), за ним остроконечная крыша хутора Кальвяй. Там стояла наша рота.
Иванов обрадованно сказал:
— Считай, приехали!
Кони, почуяв знакомую конюшню, ускорили шаг.
Хутор Кальвяй самый обычный, каких много видел я в Литве. Крытый дранкой деревянный дом. Резное крыльцо, резные ставни и наличники придавали ему нарядный вид. Рига. Хлев. Клеть для зерна…
Хозяйствовали на хуторе Антанас Паскачимас, худой, с нездоровым желтым лицом старик, и его жена, тихая, кругленькая тетушка Мария.
Сам Паскачимас довольно хорошо говорил по-русски. Научился в царской армии, где служил в первую мировую войну. Немало лет прошло с тех пор, а старый солдат помнил своего бравого фельдфебеля, его требование: «Грудь колесом, губами не шевелить, слюны не глотать».
В просторном, обнесенном забором дворе ни души. Я удивленно оглядывался. Где же все наши? Почему никого не видно?
Но тут появился Шмаков, и все разъяснилось. Роту перевели ближе к передовой. Капитан оставил его дожидаться нас и проводить на новое место.
Посоветовавшись, решили дать лошадям отдых, покормить их перед дальней дорогой.
Во двор, прихрамывая, вышел Паскачимас. Он протянул мне с Ивановым жесткую, в мозолях руку, сочувственно покачал седой головой.
— Вижу, устали, проголодались, — и с шутливой напускной строгостью добавил: — Марш к столу! Супран-тум?
— Супрантум! Понимаем! — ответили мы в один голос.
На кухне хлопотала тетушка Мария. По случаю воскресенья она принарядилась. Белая полотняная рубаха с длинными рукавами, безрукавка, расшитый цветными нитками передник, полосатая юбка, янтарное ожерелье.
На столе появились яичница с ветчиной, хлеб, маринованные огурцы.
У Шмакова заблестели глаза.
— Полный порядочек! Вот это, я понимаю, грубая деревенская пища! — Он весело посмотрел на хозяина. — Дядя Антон, ребята сильно перемерзли. Нельзя ли чем-нибудь согреться? Боюсь, еще простудятся…
Я сидел на табурете, зажав в коленях ладони, и даже не смотрел в сторону Шмакова. Обижался на него и вот почему.
На хутор часто прибегал соседский мальчонка лет семи или восьми. Любопытно ему было среди солдат потолкаться. Люблю я ребятишек, подружился с ним. То сахарком попотчую, то дудочку смастерю, а то понаблюдать разрешу, как оружие чистят. А для мальчишки это, пожалуй, первое удовольствие.
Приметил нашу дружбу Шмаков и брякнул:
— Очень ты, Иван Иваныч, пацанву уважаешь. Детским садом, что ли, после войны заведовать собрался? Вообще-то должностишка не пыльная. Может, и меня куда сосватаешь, чтоб денег побольше, а работы поменьше…
Ничего я не ответил, только плечами пожал: надо же такое сморозить…
Иванов вступился за меня, принялся драить Шмакова, что называется, по вертикали и по горизонтали.
Уж на что молчальник Черешня, и то не удержался.
— Ну что за человек этот Шмаков? — укоризненно покачал он головой. — Вечно насмешки над всеми строит. Хороводиться с ним нечего, давно пора приструнить.
Вася Шмаков, известно, парень такой, что, право же, и от десяти собак сумеет отбрехаться. Но на этот раз пошел на попятную, стал извинения просить.
— Режьте, — говорит, — меня на куски, солите крупной солью, а обидеть Ивана Иваныча не хотел. Признаю, виноват. Дурацкий язык подвел…
Одним словом, серчал я на Шмакова. Когда он сказал Паскачимасу: «Боюсь, еще простудятся», я не удержался, насмешливо хмыкнул:
— Забота о людях, а скорее всего о себе.
Вася сделал вид, что не расслышал.
Паскачимас достал из буфета наливку. Пробка у графина была очень оригинальная, отроду таких не видел — стеклянный чертик с балалайкой.
Пока мы ели, Паскачимас подробно рассказывал, как они натерпелись при немцах. Тетушка Мария слушала, приложив кончики пальцев ко рту. Надо думать, она понимала, о чем по-русски говорил муж, потому что прикусила нижнюю губу и по-детски, всей ладонью смахнула слезы.
…Стало темнеть, когда мы распрощались с гостеприимными хозяевами и выехали со двора.
Повозка неслышно катилась по мягкой после дождя дороге.
Нас обогнала колонна тридцатьчетверок. На башнях белой краской: «Вперед, на запад!» Вдоль бортов бревна, стальные тросы, запасные баки с горючим.
За танками орудия на механической тяге, «студебеккеры» с боеприпасами, бензозаправщики… Потом зачехленные «катюши», грузовики с пехотой… Фронт готовился к наступлению.
Октябрьский вечер сорок четвертого года… Мелкой, поспешно вырытой траншеей пробирался я вслед за капитаном Очеретяным. Траншея тянулась среди мокнущей на поле соломы, извивалась по низкорослому корявому ельнику и привела в развалины пограничной заставы.
Кто-то, скорее всего разведчик, приколотил к обугленному столбу кусок фанеры. На нем черными печатными буквами:
«БОЕЦ, ВОТ ОНА, ГЕРМАНИЯ!
ОТ МОСКВЫ 1650 КИЛОМЕТРОВ».
— Видите впереди речушку? По ней проходила наша старая государственная граница, — негромко, но как-то торжественно сказал капитан.
Государственная граница! Волнение перехватило горло. Подумать только: перед нами под бесцветным, словно вылинявшим, небом Германия!
Не верилось, казалось кошмарным сном, что гитлеровцы замахивались на Москву и Ленинград, тянулись к Волге, хозяйничали в предгорьях Кавказа.
Не счесть, сколько рек встретилось нам в Литве: Вилия, Дисна, Бента, Дубиса, Невежис, Шешупе, Юра… Каждая из них о чем-то напоминает. Но особенно глубокую зарубку в моей памяти оставила та безымянная, совсем неприметная речушка…
Сорок месяцев дрались мы на фронтах не на жизнь, а на смерть. Сорок месяцев шли к этому заросшему ивняком пологому берегу. И добрались. Потому что советская сталь крепче крупповской, а люди и подавно…
В газетах мы читали, и ротный не раз рассказывал про Восточную Пруссию. Веками воспитывалась там ненависть к славянам, вынашивались планы «Дранг нах остен» — «Натиск на восток».
Вся история Восточной Пруссии с древних времен — это история войн и разбойничьих набегов на Россию, Польшу, Прибалтику.
Прусская военщина заявляла: «Король во главе Пруссии, Пруссия во главе Германии, Германия во главе Мира».
Германия во главе всего мира… Вот чего издавна они хотели, чего добивались. Но все их замыслы обычно заканчивались крахом. Закончатся неминуемо крахом и на этот раз…
Капитан передал мне свой полевой бинокль. Оптика здорово сокращала расстояние. Казалось, совсем рядом косогор, сосны у его подножья.
— По косогору проходит немецкий передний край, — сказал ротный. — Замаскировано по всем правилам фортификации. На первый взгляд все самое обыкновенное, безобидное. Но только на первый взгляд. Разведка установила, что «нейтралка» нашпигована минами, стоят противотанковые надолбы. Внутри того вон сарая упрятана стальная амбразура артиллерийского дота. А стожок сена правее дота маскирует огневую точку в бронеколпаке… Оборона долговременная. Закончена в самом спешном порядке уже в годы войны.
— Вот это номер! Выходит, знали, что не удержатся в России, что дадут им по шапке.
— Выходит, так, — кивнул капитан и чуть погодя продолжал: — Вам боевая задача: к рассвету Подготовить проход для танков. Окончательно не уточнено, но похоже, что и сопровождать их придется в прорыве.
Я тяжело вздохнул, сказал удрученно:
— Товарищ капитан…
— Понимаю, Иван Иваныч, все отлично понимаю. Люди не двужильные — устали, вымотались. Но надо, очень надо…
Погода в тех местах переменчивая. Днем было сухо и тепло. Деревья отливали багрянцем. А после полуночи, к тому времени, когда на задание выступать, снег и резкий, холодный ветер.
Но для нас эта погода имела свой плюс. В белых маскхалатах, невидимые в нескольких шагах, потрошили мы немецкие мины.
Работать хоть и трудно было, но радостно: как-никак бьем врага на его же собственной земле.
Противник нервничал. Одна за другой взмывали в мокрое небо осветительные ракеты, проносились пулеметные очереди…
В свое расположение вернулись озябшие, продрогшие до костей.
Горячий чай и гречневая каша с мясной подливкой (спасибо нашему старательному повару Черешне) показались как никогда вкусными.
Обсушились у печки, улеглись на нарах… Признаюсь: до того уморился, что не успел ноги положить, а голова уже спала.
Отдыхали часа два, не больше. Разбудил связной командира роты. Передал приказ: отправляться к танкистам.
Кряхтя и позевывая, оставили мы теплую обжитую землянку.
Густой утренний туман вылизал выпавший за ночь снег.
Тишина. Словно бы ни живой души на огневых позициях и в траншеях.
Танковую роту отыскали довольно быстро.
— Браток! — окликнул я солдата в замасленном комбинезоне и ребристом шлеме. — Подскажи, где командир роты лейтенант Трофимов.
— Вон двое около бочки с соляркой. Тот, что пониже, с планшеткой, он и есть.
В нескольких шагах от лейтенанта я кашлянул в кулак, чтобы обратить на себя внимание. Не будешь же докладывать командиру, когда тот спиной к тебе стоит.
Лейтенант обернулся, и я, признаться, оторопел. Страшным было его лицо, обезображенное следами ожогов, — узкие лиловые губы, безресничные веки.
Кое-как, запинаясь, доложил о прибытии отделения саперов.
— Что, не ожидал увидеть такого красавца, — невесело усмехнулся Трофимов. — Хорошо разукрасило, — и провел рукой по своему изуродованному лицу. — Но могло и тебя, если б в горящем танке побывал… Не отводи глаза, сапер, злее будешь. Нам с тобой не целоваться, а воевать… Ну ладно, — оборвал он себя, — давай о деле. Обкумекаем все как следует…
Туман начал рассеиваться, видимость увеличивалась с каждой минутой.
Восемь утра. Девять…
Над нашими головами со свистом и воем понеслись огненные стрелы реактивных снарядов, выпущенных «катюшами». Началось!
После «катюш» замолотила артиллерия тяжелых калибров. Отдельных выстрелов не различить. Все слилось в невообразимый оглушительный гул и грохот.
Впереди сплошная стена разрывов. Казалось, небо слилось с землей, рушились горы. Со стороны и то смотреть страшно. Живого места не должно было остаться в полосе прорыва. И, как потом мы увидели, действительно не осталось.
Гитлеровцы пытались огрызаться, да куда им против многих сотен стволов!
Едва дальнобойки перенесли свой губительный огонь в глубину, как волна за волной ринулись бомбардировщики и штурмовики.
«В сорок первом нам такую бы силу, — с горечью думал я. — Эх, если бы в сорок первом…»
Мое отделение молча сидело вокруг чуть тлеющего костерка. Молчал даже неугомонный Вася Шмаков.
Подхожу, спрашиваю:
— Как настроение, ребята?
— Полный порядочек, товарищ сержант, — за всех ответил Кравчук.
— Ну раз так, шагом марш за мной! Потому что после авиации наш черед.
Вот и танк лейтенанта Трофимова. По всему видать, побывал он в переделках. Вмятины, заструги, царапины…
— М-да-а… — покачал головой Шмаков. — Всю жизнь мечтал о таком фаэтоне. — И чуть слышно себе под нос: — Чтобы да, то нет, как говорят в Одессе.
— Не шурши, Васька! — поморщился Иванов. — Ну хоть немного серьезности. Не на прогулку собрались.
Шипя и рассыпая искры, взвились красные ракеты — сигнал атаки.
По машинам!
Взревели дизели. Из выхлопных труб вырвались багровые языки пламени.
Тридцатьчетверка, лязгнув гусеницами, тронулась с места. За ней, соблюдая дистанцию, остальные машины.
Я сидел позади башни плечом к плечу со своими товарищами. Здесь были Коля Иванов, Петя Кравчук, Вася Шмаков, Жакен Алимбаев…
«Дорогие мои! Честно и добросовестно выполняете вы солдатский свой долг. Нет среди вас нерадивых, таких, чтобы к военной службе, как говорится, боком стояли…»
Так или примерно так думал я в ту минуту, рассматривая, что вокруг творится.
Пушкари и летчики здорово разметали немецкие укрепления. Куда ни глянешь, все исковеркано, смято, покорежено. На месте дотов железобетонные глыбы с торчащими металлическими прутьями. Размочаленные бревна разбитых блиндажей. Разбросанные взрывами снаряды, минометные лотки, гранаты… И воронки, воронки вокруг на обугленной, еще дымящейся земле.
В три ряда встали на нашем пути метровые двутавровые балки в бетонных основаниях — «зубы дракона».
Прямые попадания проделали бреши в надолбах, перепахали противотанковый ров перед ними. И все же требовалось подорвать, оттащить в стороны остатки «зубов дракона». Иначе танкам не пройти.
Едва сунулись, неподалеку ухнула мина. За ней со зловещим свистом другая… Повеяло запахом горелой земли, терпким пороховым дымом.
На войне как на войне, без риска не обойтись, но что там ни говори, а с навесным минометным огнем шутки плохие.
— Ложись! — скомандовал я.
Наверное, лейтенант Трофимов увидел всю эту картину, потому что отвернул башню и раз-другой саданул из пушки. Не знаю, угадал ли он адрес немецкого минометчика, только вдруг стало тихо.
Мы уже обрадовались, что сможем быстро выполнить задание, а тут снова ухнуло. Угрожающе просвистели осколки.
Засекли! Бьют, очень похоже, не вслепую. Огонь корректирует наблюдатель. Того и гляди накроют.
Наш брат сапер привык работать в любых положениях, но попробуй тащить, ползая по-пластунски, тяжеленные балки с намертво приставшим к ним бетоном. На это кто знает сколько времени угробишь…
Что делать?
Может, послать двух-трех ребят отыскать и ликвидировать этот проклятый минометный расчет?
Я не успел придумать ничего больше, как Алимбаев что-то крикнул, я не разобрал что, вскочил на ноги. И похолодел. Алимбаев, дяденька — достань воробушка, так прозвал его Шмаков за высокий рост, убегал с поля боя! Убегал как жалкий трус, бросив своих товарищей, бросив оружие.
— Стой! — закричал я изо всех сил. — Стой! Назад! Но Алимбаев уже был далеко и скрылся за танками. Меня трясло от ярости. Предатель, подлый предатель, иначе не назовешь. А я-то считал его хорошим комсомольцем, примерным солдатом. Участник боев за Витебск и Шауляй. Пришел к нам из госпиталя. Скромный, исполнительный… И вот, пожалуйста, отколол но-, мер. Позор на весь полк! Нет Алимбаеву прощения и оправдания. Он ответит по всей строгости военного времени.
К злости на Алимбаева примешивалось недовольство собой. Хорош командир: чуть припекло, и бойцы разбегаются!
И в эту минуту… Нет, я глазам своим не поверил — Алимбаев! Точно, он!
Меня будто живой водой вспрыснули, когда увидел его. Ага, заговорила совесть! Опомнился наконец!
Тем временем Алимбаев примчался к нам и швырнул одну за другой две дымовые шашки. Вот, оказывается, зачем он бегал к танкистам, что раздобыл у них!
Дымовая завеса укрыла нас от врага. За несколько минут дорога была расчищена, и тридцатьчетверки ринулись вперед.
И еще в тот день отличился Алимбаев: вместе с Кравчуком фугас на развилке шоссе обезвредил. Все как есть доложил я капитану Очеретяному, чтобы наградили парня. Заслужил, что и говорить!
Только не успел Алимбаев получить награду — погиб при воздушном налете. Выросла еще одна солдатская могила. Ох и много рассеяно их на трудных дорогах войны! Ох и много…