Зимой 1319/20 года (по Никоновской летописи – осенью 1319 года) женился второй сын Михаила Тверского – 18-летний Александр (21,41). Его женой стала княжна Анна – дочь князя Святослава Глебовича, убитого татарами под стенами Брянска 2 апреля 1310 года (43, 51). В браке у них родился сын Лев. Ранняя кончина Анны заставила Александра жениться вторично. Его новую жену звали Анастасия. Она была сильной, энергичной женщиной, сумевшей впоследствии, после гибели мужа, взять в свои руки удельные дела малолетних сыновей. Брак этот был увенчан многочисленным потомством. Потомки Александра и Анастасии правили в Твери до самого конца ее независимости (1485 год).
В конце 1319 года тверичи послали сватов к московскому князю Юрию Даниловичу. Сын Михаила Тверского 13-летний Константин предлагал руку и сердце дочери Юрия Софье (138, 67). Предложение было принято, и в начале февраля 1320 года сыграли свадьбу.
В то время княжеские свадьбы праздновали долго и основательно. Молодые обычно венчались в городе, где княжил отец невесты. Там устраивали первый свадебный пир. Затем торжества продолжались у отца жениха (43, 11). Но на сей раз традицию пришлось нарушить. Венчание состоялось не в Москве или Твери, а на нейтральной территории, в Костроме. (Ехать друг к другу в гости сваты, кажется, опасались.) Церемония была совершена в городском соборе во имя Федора Стратилата. Точная дата этого события неизвестна. Летопись говорит только – «к великому заговенью», то есть перед началом Великого поста (104, 89). Следовательно, венчание произошло в сыропустную («масленую») неделю, которая в 1320 году начиналась в понедельник 4 февраля и заканчивалась в воскресенье 10 февраля. (В позднейшее время церковь не разрешала совершать бракосочетание на масленой неделе (54, 1236). Однако в XIV веке это правило не было еще общепринятым (68, 389). Возможно, однако, что летописец не случайно отметил «к великому заговению», увидев в этом некую дерзость.)
В какой из дней «масленой» недели состоялось венчание? Обычным днем княжеских свадеб было воскресенье. «Великое заговенье» – это и есть в прямом смысле воскресенье, канун первого дня Великого поста («говения»). Воскресенье 10 февраля имело особый христианский смысл. Это было. «Прощеное воскресенье» – день примирения и прощения своих врагов по примеру Спасителя. В этот день в монастырях, соборах и приходских церквах совершался торжественный обряд взаимного прощения. В песнопениях этого дня звучит то же возвышенное настроение: «Друг друга обымем, рцем, братие! и ненавидящим нас, простим вся».
Примечательно, что за два дня до венчания, в пятницу 8 февраля, был день памяти общего предка московских и тверских князей великого князя Владимирского Ярослава Всеволодовича (1238 – 1246). Один его сын (Александр Невский) стал родоначальником московской линии князей, а другой (Ярослав) – тверской. Родившийся 8 февраля 1190 года, в день памяти святого Федора Стратилата, Ярослав Всеволодович имел церковное имя Федора. Несомненно, что в день именин общего предка (прадеда жениха и прапрадеда невесты) обе семьи уже были в Костроме и вместе встречали престольный праздник в костромском соборе Федора Стратилата. Чествование памяти общего предка должно было укрепить между недавними врагами ту новую «любовь», в которой Дмитрий Тверской поклялся Юрию при встрече во Владимире в августе 1319 года (23, 40). Знаменательно, что летопись в рассказе о событиях 1319 – 1320 годов постоянно повторяет родословную московских и тверских князей: «правнук Ярославль», «внук Александров» (22, 187). Здесь – отражение примирительного и покаянного настроения, которое овладело тогда князьями. Все устали от крови и ненависти. Настал миг прояснения. Людям до отчаяния нужна была хотя бы временная «тишина», возможность уладить отношения со своей страждущей совестью.
В этом кратком примирении угадывается и миротворческая воля митрополита Петра. Его участие в подготовке костромской свадьбы несомненно: как епархиальный архиерей он должен был дать разрешение на брак, в котором жених доводился троюродным братом отцу невесты (54, 1178). Можно думать, что Петр дал гарантии безопасности родне жениха перед приездом в Кострому, а также сам присутствовал на торжествах. Известно, что Петр вообще любил Кострому, устраивал там поместный собор для разрешения различных вопросов церковной жизни (2, 344).
Трудно сказать, что заставило тверских Михайловичей породниться с Юрием Московским. Вероятно, это была воля хана, которому в связи с переменами в Восточной Европе нужна была сильная и относительно единая Северо-Восточная Русь, способная успешно противостоять Литве. Возможно, что Юрий Московский, выпуская Константина из московской темницы, взял с него и его родственников клятву относительно этого брака. Бесспорного ответа на эти вопросы мы уже никогда не узнаем, как не узнаем и того, что думал по этому поводу князь Иван Данилович. А ему тут явно было над чем призадуматься: в ту пору зятья часто претендовали на выморочный удел тестя.
Костромская свадьба показывает и беспощадную логику власти. Отправляя свою единственную и, должно быть, любимую дочь в гнездо своих врагов, Юрий фактически приносил ее в жертву своим политическим расчетам. Он надеялся таким способом расколоть дружную когорту тверских Михайловичей, перетянуть на сторону Москвы хотя бы одного из них. События, происшедшие уже после смерти Юрия, показали правильность его расчета. Став в 1328 году тверским князем, Константин никогда не враждовал с Москвой.
Впрочем, единство тверских Михайловичей подрывалось и самой удельной системой, отсутствием твердых принципов наследования верховной власти. Младший сын Михаила Василий Кашинский позднее также сотрудничал с московскими князьями, которые помогали ему в борьбе за власть в Твери.
«Летописные своды сохранили крайне скудные сведения о великом княжении Юрия Даниловича; не отметили даже его „посажение“ на великокняжеском столе», – констатировал историк А.Е. Пресняков (ПО, 131). Видимо, Юрий мало заботился о собственном летописании или же о каких-то иных способах запечатления своего труда (98, 61). Насущные дела и заботы совершенно закрывали от него далекие горизонты истории.
Из редких известий летописей можно все же заключить, что положение его было весьма шатким. Победитель мог теперь на собственном опыте убедиться в том, что сохранить верховную власть несравненно труднее, чем ее приобрести. Орда постоянно напоминала о себе спесивыми и наглыми «послами», которые требовали почестей и денег. Ссора с «послом» грозила непокорному князю гибелью. «Послы» эти, в сущности, были своего рода сборщиками дани. Они имели от хана поручение любыми способами взять недоимки с жителей обреченных городов и областей. Обычно они действовали просто: грабили, пытками вымогали деньги, захватывали пленных, которых угоняли в Орду и там продавали в рабство в счет долга. Именно в первой четверти XIV века летописи особенно часто сообщают о «злых послах». Их наезды связаны были с измельчанием и обнищанием большинства северо-восточных князей в этот период, с их неспособностью выплачивать дань в установленных размерах. Кроме того, массовая миграция населения из центральных и восточных районов Владимиро-Суздальской Руси в Москву и Тверь обогащала Даниловичей и Михайловичей, но повергала в нищету ростовских, ярославских, суздальских и других князей. Составленные, вероятно, еще давно, на основании переписи 1257 года ставки ордынского «выхода» уже не соответствовали реальной численности населения тех или иных княжеств. Однако Орда не желала считаться с этими переменами и требовала уплаты положенной суммы любой ценой.
По наблюдению историка В. Л. Егорова, метод воздействия на русских князей с помощью «лютых послов» широко применялся ханом Узбеком в период с 1312 по 1328 год (73, 205). За эти годы на Руси побывало девять таких «посольств».
Появление ордынского посла сопровождалось бедствиями для населения и тяжкими унижениями для князей. Прием посла был обставлен обрядами, о которых рассказывает польский публицист середины XVI века Михалон Литвин. «Прежде москвитяне были в таком рабстве у заволжских татар, что князь их наряду с прочим раболепием выходил навстречу любому послу императора и ежегодно приходящему в Московию сборщику налогов за стены города и, взяв его коня под уздцы, пеший отводил всадника ко двору. И посол сидел на княжеском троне, а он сам коленопреклоненно слушал послов» (9, 77).
Извечная проблема недоимок только ускорила падение Юрия, которое было предопределено смертью Агафий и общими переменами в русской политике Орды. Под 1320 годом Никоновская летопись сообщает: «Того же лета приходил из Орды посол Байдера к великому князю Юрию Дани-ловичю, и много зла учиниша в Володимери» (22, 187).
Это был дурной знак для Юрия. Орда гневалась на него за что-то. Нужно было срочно ехать к хану для объяснений. Была и другая причина для беспокойства. В 1320 году в Ростове после кончины местного князя Юрия Александровича началась смута. В ней досталось и каким-то «злым татарам», находившимся тогда в Ростове: «и собравшеся людие, и гониша их из города» (18, 258). Таких самоуправств Орда русским никогда не прощала. Великому князю Владимирскому надлежало лично доложить хану о принятых мерах. И вполне достоверным выглядит в этой связи сообщение некоторых летописей о поездке Юрия Даниловича в Орду в 1320 году (104, 215).
В Орде Юрий мог убедиться в том, что его карьера висит на волоске. Хан уже был полон новых замыслов, в которых Юрию не отводилось места. К тому же ордынские доброхоты тверских князей не теряли времени даром. Они старались убедить хана в том, что Михаил Тверской пал жертвой клеветы Юрия и его приятеля Кавгадыя.
Вернувшись на Русь, Юрий уже был далек от того примиренческого настроения, которое овладело им в начале 1320 года. Тверичи продолжали интриговать против него. И он не мог оставаться безучастным.
В 1320 – 1321 годах в Северо-Восточной Руси свирепствовала эпидемия неизвестной тяжелой болезни. Летопись кратко сообщает: «Мор бысть на люди» (18, 258). Возможно, это была новая вспышка той эпидемии, которая посетила Тверь в 1318 году и о которой другой летописец заметил: «Мор бысть на люди во Твери силен зело» (32, 83). Болезнь не щадила и князей. 30 мая 1320 года умер правивший в Нижнем Новгороде брат Ивана и Юрия князь Борис Данилович. Его похоронили в Успенском соборе во Владимире. Вопрос о том, кому достанется нижегородский стол, оставался открытым: Борис умер бездетным.