[310]. Известно, что московская резиденция размещалась «на Трех горах» вблизи принадлежавшего ему села Кудрино[311]. В Москве он скончался и был похоронен, как и практически все князья — потомки Ивана Калиты. В Москве жили и другие удельные князья того времени. Так, второй сын Дмитрия Донского, звенигородский князь Юрий устроил свою свадьбу не в уделе, а «на Москве»[312]. Список подобных примеров можно легко продолжить.
Рис. 47. А. М. Васнецов. Двор удельного князя. 1908
Итак, согласно духовным грамотам Ивана Калиты, на долю каждого из его сыновей приходилась треть столицы. В дальнейшем в княжеских духовных и договорных грамотах неоднократно встречается этот термин («треть Москвы», «московская треть»). Что следует понимать под этим словом?
Вопрос о московских третях относится к числу наиболее неясных и спорных и со времен Н. М. Карамзина вызывал дискуссии среди исследователей. Историограф, обратив внимание на использование в завещаниях Ивана Калиты термина «волость» в широком его понимании («А из городьских волости даю княгине своеи осмничее. А тамгою и иными волостми городьскими поделятся сынове мои…»), склонялся к тому, что под третью следует подразумевать соответствующую часть доходов с Москвы[313].
Рис. 48. Чичерин Б. Н.
С. М. Соловьев поддержал эту точку зрения и, ссылаясь на завещание Ивана III, добавил, что для удобства сбора доходов «князья пользовались доходами, или своими жеребьями, сменяясь по годам», то есть поочередно[314]. Впрочем, скоро эта гипотеза была оспорена Б. Н. Чичериным (1828–1904). Анализируя весь ряд сохранившихся духовных грамот московских князей, он пришел к выводу, что первоначально Москва, действительно, находилась в общем владении князей, а между ними делились только доходы. Но со времени Дмитрия Донского происходит территориальный раздел города — об этом говорят встречающиеся в источниках упоминания нескольких московских наместников[315]. Очевидно, что в сферу юрисдикции каждого из них должна была входить определенная, неподвластная другому наместнику, территория. С этим не согласился В. И. Сергеевич (1832–1910). По его мнению, каждый из князей-совладельцев Москвы назначал своего наместника, но последние решали подведомственные им дела не единолично, в пределах своей части города, а «с единого», проводя общую политику в отношении Москвы, состоявшей в нераздельном заведовании нескольких князей[316].
Рис. 49. Сергеевич В. И.
Однако подобная «коллегиальность» принятия решений вряд ли когда-либо соответствовала тогдашней повседневной практике управления, и поэтому М. Ф. Владимирский-Буданов (1838–1916) склонялся к тому, что трети являлись территориально-административными единицами[317].
Рис. 50. Владимирский-Буданов М. Ф.
Взгляды предшествующих историков, несомненно, учитывал А. Е. Пресняков (1870–1929), считавший, что Москва находилась в нераздельном владении князей-совладельцев, а отношения между ними регулировались специальными договорными грамотами. Отдав Москву в общее владение сыновей, Иван Калита поставил, по мнению историка, заслон тенденции дальнейшего дробления княжества на все более мелкие уделы, что впоследствии привело к упрочению позиций Москвы среди других русских княжеств и тому, что она стала ядром образующегося централизованного государства[318].
Рис. 51. Пресняков А. Е.
Эту мысль развил Л. В. Черепнин (1905–1977). Тот факт, что Москва поступила в общее владение всех наследников Ивана Калиты и только отдельные доходные статьи были поделены между ними, как нельзя лучше соответствовал политике Москвы по отношению к Орде в это время. Гарантами своевременного и полного поступления «выхода» в Орду являлись все сыновья — наследники Ивана Калиты, а не только старший из них. Продемонстрировав перед ханом единство и цельность Московского княжества, Иван Калита в итоге добился закрепления великокняжеского достоинства за своим потомством[319]. Но рассуждать таким образом — означает впадать в широко распространенную ошибку, когда историк, зная дальнейший ход событий, приписывает тому или иному историческому лицу идеи и мысли, которых у него в реальности никогда не было.
Рис. 52. Черепнин Л. В.
М. Н. Тихомиров (1893–1965) подробно проанализировал все известные сведения о третном владении в Москве. Однако четкого ответа на вопрос, чем являлись трети, он так и не дал, предложив компромиссную формулу: с одной стороны, они представляли собой определенную территорию в городе, с другой — право князя-совладельца на доходы, получаемые от тамги, а также, вероятно, и от других пошлин. При этом он указал, что подобная система совладения была характерна не только для Москвы, но и для других русских городов, в частности Рязани[320].
Рис. 53. Тихомиров М. Н.
Г. В. Семенченко (1955–1988) в специальной статье, посвященной этому вопросу, под «третью» понимал «определенную территорию, на которой князь держал своего наместника и взимал налоги с населения», уточнив некоторые положения о их дальнейшей судьбе[321].
В целом, суммируя высказанные в ходе этой полемики точки зрения, все разногласия среди историков по существу проблемы можно свести к одному основному вопросу: являлась ли «треть» соответствующей частью сборов и пошлин с городского населения Москвы или же частью территории города? Этот вопрос может быть окончательно решен только в одном случае: если удастся наметить границы третей и их принадлежность одному из князей-совладельцев Москвы.
Предыдущие исследователи для разрешения этой проблемы привлекали, как правило, только духовные и договорные грамоты московских князей. Но этот источник не дает прямого ответа на поставленный вопрос, а содержащиеся в нем указания можно трактовать в пользу как одной, так и другой точек зрения. Объясняется это тем, что до сих пор не выяснен целый ряд взаимосвязанных вопросов, без решения которых невозможно решение основной проблемы.
Необходимо искать другие источники. Используя ретроспективный метод, следует обратиться к одному очень позднему и достаточно неожиданному памятнику. Речь идет об именной подушной книге 1727 г. генерал-майора Г. П. Чернышова, представляющей собой ревизскую перепись всего московского белого духовенства, в которой подробно перечислены все храмы Москвы[322].
Согласно данной книге, вся Москва, за исключением Кремля, делилась на шесть территориальных единиц — «сороки»: Китайский, Ивановский, Сретенский, Никитский, Пречистенский и Замоскворецкий. Что же обозначал термин «сорок»? Обнаружив, что в каждом из московских сороков насчитывалось от 40 до 60 церквей, И. Е. Забелин, опубликовавший указанный памятник, под этим словом стал понимать группу примерно из 40 храмов, объединенных в церковное благочиние. Возможно, что на это объяснение историка натолкнуло широко известное выражение «сорок сороков», обычно используемое, когда говорят об огромном числе московских храмов.
Рис. 54. Забелин И. Е.
Действительно, по материалам XVIII–XIX вв. сороки известны как церковно-административные единицы, но объяснение происхождения этого термина, предложенное И. Е. Забелиным, было явно неудовлетворительным. Нетрудно подсчитать, что формула «сорок сороков» в общей сложности должна обозначать 1600 храмов. Но такого количества церквей в Москве никогда не существовало. По подсчетам историков и краеведов, в пределах исторического города к 1917 г. насчитывалось чуть более 800 храмов, включая и исчезнувшие, что составляло лишь половину от требуемой цифры. Тогда был найден довольно остроумный выход, когда стали считать по отдельности все престолы храмов, включая и приделы, часовни и т. п. В итоге получилось число даже большее, чем 1600[323].
Однако подобные подсчеты следует признать заведомо некорректными. В Москве никогда не было 40 «сороков» — благочиний. По материалам XVIII в. в городе насчитывалось всего шесть сороков, в XIX в. их было семь, и трудно предположить, что когда-то их было значительно больше. Это несоответствие пытались объяснить тем, что число 40 в христианстве имеет особый смысл: на сороковой день Воскресения Христова произошло его Вознесение, в православной церкви два больших поста по 40 дней — подобно посту Христа в пустыне и т. п. Наконец, хотя в Кремле было много храмов, он не входил ни в один из известных нам сороков и не образовывал самостоятельного сорока. Все это заставляет искать иное объяснение термина «сорок».
Разгадку дают материалы XVII в. Вологодского края. Сохранилась дозорная книга 1617/18 г. города Белоозера, составленная Г. И. Квашниным и подъячим П. Дементьевым. В ней подробно описываются городские укрепления и посад, поделенный на восемь сороков: Егорьевский, Захарьин, Воскресенский, Жуков и Логинов, Белобородов, Андреевский, Петровский, Ивановский и Новиночный. Разумеется, на Белоозере не могло быть такого же количества храмов как в Москве, и поэтому в большинстве здешних сороков располагались одна, редко две церкви, а в некоторых они вообще отсутствовали. Каждый из сороков подразделялся на улицы. С течением времени некоторые из сороков, очевидно, объединялись друг с другом (как Жуков и Логинов), а некоторые исчезали полностью, сливаясь с другими. Существовавший в XVI в. Заболотский сорок, упоминающийся в виде анахронизма в дозорной книге, позднее превратился в Заболотскую улицу в составе Андреевского сорока