В этой связи встает вопрос: почему именно Василий стал в определенной мере заложником Литвы, а не его младший брат Иван? Очевидно, такова была сложившаяся практика литовцев. Что-то подобное можно наблюдать в их действиях в конце XIV в. В 1386 г. против Литвы выступил князь Святослав Иванович Смоленский вместе с сыновьями Глебом и Юрием. В сражении Святослав был убит, а его сыновья попали в плен. Старший, Глеб, был отведен в Литву, а с младшего, Юрия, взяли большой окуп и посадили князем в Смоленске «из своей руки»[556]. Несомненно, что подобная практика была довольно действенным оружием литовцев: младший по родовому счету князь, получивший благодаря им стол, должен был проявлять больше осмотрительности и лояльности, зная, что права на его княжение в любую минуту мог оспорить его старший брат. И действительно, время княжения в Смоленске младшего брата Василия — Ивана Александровича характеризуется началом упадка Смоленской земли, завершившегося к XV в. полным ее вхождением в состав Литовского государства.
Претендовавшие на общерусскую гегемонию московские и тверские князья также внимательно следили за развитием событий в этом регионе и предпринимали шаги для закрепления своего влияния в нем. Важную роль в этом играли династические браки московских и тверских князей с княжнами смоленско-брянского дома. Семен Гордый в 1345 г. женился на Евпраксии, дочери князя Федора Святославича; его брат Иван Красный взял в жены Федосью, дочь князя Дмитрия Романовича Брянского, князь Василий Михайлович Кашинский женился на Елене, дочери князя Ивана Александровича[557].
Именно последним браком, заключенным в 1329/30 г., объясняется, каким образом в Никоновскую летопись попало не отвечающее действительности глухое известие о смерти князя Василия Александровича в 1314 г. Выше уже говорилось, что это сообщение попало в нее из тверского источника. Судьба тверского летописания в XIV в. была сложной: после разгрома Твери в 1327 г. оно прервалось и возобновилось только во второй половине столетия. При этом перед тверским летописцем встала сложная задача восстановить пропущенные годы «задним числом», используя различные доступные ему материалы. Он знал, что у князя Александра Глебовича Смоленского имелось двое сыновей, и, чтобы объяснить, почему Василий Кашинский женился на дочери младшего из них, Ивана, должен был выяснить судьбу старшего, Василия. Она была не известна, а зная, что Иван Александрович был ко времени брака его дочери уже великим смоленским князем, решил, что его старший брат Василий к тому времени уже скончался. Пытаясь определить дату его смерти, летописец поместил глухое, без всяких подробностей, известие о ней под 1314 г. — следующим годом после смерти его отца князя Александра Глебовича. К слову сказать, подобный прием указания дат кончины не был чем-то оригинальным в практике русских книжников. В предыдущей главе мы видели, как составитель Никоновской летописи поспешил «похоронить» рязанского князя Константина в 1306 г., хотя тот скончался двумя десятилетиями позже — в 1327 г. В более массовых размерах это можно наблюдать при изучении составленного в конце XVII в. так называемого «Шереметевского списка» бояр и других думных людей. Для него были взяты сведения разрядных книг. За год смерти того или иного лица его составитель принимал год, следующий за последним упоминанием о его службе в разрядах. При этом совершенно игнорировался тот факт, что тот или иной человек мог прожить после этого еще несколько лет[558].
Посвятив столь много места разбору ошибки летописца при описании биографии князя Василия Александровича, необходимо обратиться к его дальнейшей судьбе и тесно связанной с ней истории можайских земель. К сожалению, наши сведения носят отрывочный характер. Тот факт, что земли Василия Александровича лежали между московскими и литовскими владениями, приводил к тому, что ему приходилось служить «на две стороны». В 1327 г., как уже отмечалось выше, он участвует в походе Ивана Калиты на Тверь, а следующее летописное известие о нем приходится лишь на 1356 г.
Некоторую косвенную информацию об этом промежутке можно извлечь из духовных грамот московских князей, анализируя упоминания в них о Можайске.
Выше уже отмечалось, что Иван Калита в своей первой духовной грамоте говорит просто о Можайске, а во второй называет «Можаеск со всими волостьми». Это показывает, что в начале XIV в. московским князьям принадлежал далеко не весь Можайский удел. Судя по всему, они распоряжались только частью городских доходов Можайска. Есть основания полагать, что «ответственным» за их сбор являлся младший брат Ивана Калиты — Афанасий Данилович. Во всяком случае, В. Н. Татищев в известии 1322 г. называет его можайским князем: «Того ж лета преставися князь Афонасей Данилович можайский в Великом Новеграде»[559]. Остальными можайскими землями владели князь Василий Александрович и его дядя князь Святослав Глебович.
Разницу формулировок относительно Можайска в завещаниях Ивана Калиты можно объяснить тем, что первая духовная грамота московского князя была составлена еще при жизни его первой жены Елены (сестры князя Василия Александровича), а вторая уже после ее кончины. Подробнее об это будет рассмотрено позднее, при описании событий, связанных со вторым браком московского князя, в главе о Владимирском великом княжении.
Для нас важно то, что в соответствии с тогдашними обычаями владения Елены в Можайске после ее кончины должны были окончательно перейти в московский княжеский дом (в браке с Иваном Калитой она имела детей).
За этой ситуацией внимательно следили литовские князья. При жизни Ивана Калиты ссориться с великим князем, за которым стояла могущественная Орда, не входило в их интересы. Но практически сразу после смерти Ивана Калиты, осенью 1341 г. сын Гедимина Ольгерд попытался восстановить прежний статус-кво. Никоновская летопись помещает пространное описание этих событий: «Тое же осени, на Покров Пречистыа Богородицы, прииде Олгерд, князь велики Литовский, со многою ратью ко граду Можайску, и волости и села плени, и посад пожже; и под градом стоя и града не взем возвратился во свояси»[560].
И хотя эта попытка окончилась для Ольгерда безуспешно, через несколько лет, в конце 40-х годов XIV в., он постарался ее повторить. Под 1348 г. летопись помещает известие, что Ольгерд послал в Орду своего брата Кориада просить помощи в предполагаемом походе против Семена Гордого. Узнав об этих происках, московский князь отправил к хану своих послов — Федора Глебовича, Аминя и Федора Шубачеева с жалобой на Ольгерда, что тот опустошил «улус его — вотчину князя великого». В итоге хан не только отказался дать помощь Ольгерду, но и выдал литовских послов москвичам и они были приведены в Москву ханским послом Тотуем[561]. Ольгерд был вынужден смириться и в следующем году прислал к Семену Гордому просить мира и отпустить обратно литовцев[562].
Правда, это было, скорее, лишь временное перемирие. Под 1352 г. Рогожский летописец сообщает, что Семен Гордый «собра воя многы и поиде ратию к Смоленьску в силе тяжце и велице, а с ним братиа его князь Иван да князь Андреи и вси князи с ними. И дошедше Вышегорода на Поротве, тоу оусретоша его послове от князя литовьскаго Олгорда с многыми дары о миру, князь же велики Семен Иванович, не оставя Олгордова слова, мир взял, а послы отпустил с миром»[563].
Для нас представляется любопытным изложение летописцем последующих действий московского князя. Из его рассказа выясняется, что они на этом не прекратились — Семен Гордый «сам подвижеся еще к Оугре, хотя ити к Смоленьску. И ту приехаша к нему послове смоленьскыи и князь великий Семен стоял на Оугре неделю и оттоле свои послы посылал в Смоленск и мир взяша, а сам оувернулъся на Угре и поиде к Москве и рати распустил и разъехашася вси»[564]. Историки, анализируя данный сюжет, выдвигали предположение, что Ольгерд хотел примирить Семена Гордого со смоленским князем, для чего прислал послов просить мира и это предложение было принято московским князем. «Но в таком случае зачем ему было продолжать наступление на Смоленск?» — задавал недоуменный вопрос А. В. Экземплярский[565].
По косвенным свидетельствам источников можно установить причину столь «непонятных» действий московского князя. В это время великим смоленским князем был Иван Александрович, занявший этот стол помимо своего старшего брата Василия. Семен Гордый, вероятно, постарался компенсировать Василию Александровичу эту потерю за счет младшего брата. Разумеется, последний оказывался всецело обязанным Семену Гордому, и, очевидно, именно этим обстоятельством и объясняется тот факт, что в завещании 1353 г. московский князь поручал «быти своему дяде Василью» у своей княгини.
Конечно же, Ольгерд не мог смириться с усилением влияния промосковской партии в Смоленске. Уже после смерти Семена Гордого летописи сообщают под 1356 г., что осенью Ольгерд воевал Брянск и Смоленск, а у князя Василия пленил сына. Василий поехал жаловаться в Орду, вышел оттуда «с пожалованием и сяде на княжении в Брянске». Но здесь он просидел очень короткое время («только семь недель», уточняет Рогожский летописец) и умер. После этого в Брянске возникла замятня, и позднее городом начал владеть Ольгерд[566].
Что касается можайских владений князя Василия Александровича, то они после его смерти, судя по всему, принадлежали его сыну Ивану. Князь Иван Васильевич традиционно поддерживал московскую сторону. В частности, видим его среди участников похода 1375 г. великого князя Дмитрия против Твери на