На кухне сидел дядька Мариус и пил чай с Эрикой.
— Привет, Ивар. Все благополучно?
— Привет. А у вас?
— Слава господу, все живы и здоровы.
Я сел за стол и Эрика подала мне еще горячую сочную отбивную.
— Свининки вам привез. Оцени!
— Спасибо, сочная! Откуда у тебя грузовик?
— Петрус наладил.
Мариус рассказывал про машину, про своих свинок, я ел отбивную. Эрика сидела рядом, подперев ладонью голову, смотрела, как я ем.
— Мы заночуем у вас, не возражаешь?
— Мог бы и не спрашивать. Мы?
— Петрус со мной приехал.
— Спит пьяный на диване. — Заметила равнодушно Эрика.
— Пусть спит. Что, опять запил?
— Ага. Каждый день до упада. Где только берет? Все вроде попрятал и бабам запретил ему наливать…
— Как Леана? — спросил я, чтобы сменить тему. Сын — алкоголик тяготил дядьку Мариуса. Все понятно… Как говорил кто-то из древних: пьянство — это добровольное сумасшествие. Тяжело смотреть, как родной человек сходит с ума сам, по доброй воле.
— В порядке, поправилась, а пацаны так в полном восторге. Помогают, молодцы.
Что там за стрельба была, Ивар?
— Вроде зенитки стреляли. На посту сказали про налет ассорцев…
Мариус хмыкнул, потер седую щетину на подбородке.
— А говорили Ассору конец? А они над нами летают. Как понять?
— Петер перед отъездом сказал, что наступление тевтонцев на востоке остановлено.
— Вот как? Ну, он начальник — ему больше нас известно. По мне так плохой признак — эти самолеты из Ассора над головой. Откуда у них бомберы с такой дальностью полета?
— Петер сказал, что если до зимы не будет победы — война будет проиграна Тевтонией.
Эрика стряхнула оцепенение. Посмотрела на меня обиженно.
— Ивар, ты мне ничего не говорил.
— Вот, говорю… Тогда не придал значения…
— Если Тевтония проиграет — красные вернутся… — пробурчал Мариус себе под нос.
— Виндобона как кусок железа между молотом и наковальней. Или искрами в разные стороны разлетимся или станем сталью каленой…
На следующее утро я проснулся по привычке раньше всех.
Вышел во двор. На ступеньках сидел и курил Петрус. Небритый, с красными глазами как у кролика.
— Привет, Петрус.
— Привет…
— Болеешь с похмелья?
— Есть такое дело… На опохмел найдется чего? Я смотрел на кухне — ничего не нашел.
Я сел рядом.
— Ты чего опять дуришь? Зачем каждый день пьешь?
— Еще один воспитатель нашелся… — скривился Петрус, затягиваясь сигаретой, так что щеки провалились. — Выпить лучше принеси. В груди все горит…
Я принес из подвала бутылку самогона старого, налил в стакан граммов сто.
Вынес Петрусу с куском хлеба.
Самогон он проглотил мигом, а хлеб мне вернул.
Посмотрел на свои ладони, широкие, с мозолями, лапищи селянина.
— Уже не дрожат.
— Петрус…
— Ты был там?!
— Там?
— В Лариборе?
— Я за рулем сидел…
— Все одно — причастен! — махнул рукой Петрус. — Все мы причастны и всем придется ответить…
— Ты там, на грузовике был?
— Нет, Ивар, я там был с винтовкой… Знаешь, как было?
Я окаменел от его пронзительного взгляда.
— Первую партию положили из пулеметов, а потом прошлись и достреляли тех, кто шевелился. Они ж, глупые, до последнего на хорошее рассчитывали… думали, что обойдется… Вторая партия сразу поняла, что спасения нет, как тела увидели… встали баранами и не с места… Помню девочку… Лет пяти… стоит, держит мать за юбку и смотрит на меня… Только смотрит… глаза у нее карие и ресницы пушистые… Ивар, ты меня слушаешь?!
— Слушаю…
— Айвар приказал стрелять… Мы стреляли… Девочку эту мать собой закрыла… Я подошел, а она в крови… сидит рядом с мертвой матерью и просто смотрит на меня… Ивар… мне эти глаза каждую ночь мерещатся! Я спать не могу! Потому и пью, потому…
Петрус всхлипнул и закрыл лицо большими ладонями.
Я молча сидел рядом.
— Я выстрелил ей в лицо… чтобы не смотрела… прямо между глаз пулю пустил… гореть мне в аду вечно… гореть всем нам… — прошептал Петрус.
Зима в этом году выдалась теплая, с дождями и без снега. До самого Рождества ни одного мороза. Зато потом все сразу вывалилось и мороз и снег. Виндобона утратила мрачный, осенний вид и превратилась в сказочный город.
На рождественскую ярмарку мы ходили втроем. Марика глазела на леденцы и пряники, на елку, украшенную бантами и шарами, но ничего у меня не выпрашивала купить.
Я носил ее на руках среди толпы горожан, а она только вертела любознательно головенкой. Даже про маму не спрашивала. Эрика где-то бродила между ларьков.
Если бы не многочисленные люди в форме, то вроде как в мирное время… Пахнет жареным на углях мясом, терпким глинтвейном и свежим хлебом.
Все чего-то пьют, едят прямо на ходу. Болтают оживленно. Девушки смеются, все как на подбор красавицы! От елки доносятся звуки музыки. Там играет оркестр и пары танцуют на дощатом помосте.
— Ты не устал ее носит, милый?
Эрика подобралась к нам неожиданно. Румяная, оживленная, с пакетом покупок.
— Что ты!
— Иди, выпей глинтвейна.
Эрика приняла дочь на руки. Дочка сразу же оживилась. Обняла Эрику за шею, заглянула в глаза.
— Ты не замерзла, моя красавица?
— Мамочка, а что ты купила?
— Много всяких вкусностей для моей принцессы!
— А можно мне вон ту куклу?!
К глинтвейну стояла небольшая очередь. Я встал в хвост, поневоле прислушиваясь к разговорам.
— Спрямили фронт для лучшей обороны!
— Про оборону они раньше и не говорили.
— Плохой знак для тевтонов.
— И не говори, сват, когда рассказывают про оборону — дело плохо!
— Вчера говорят, опять Кардис бомбили.
— Нет, бомберы только через нас летят. Бомбят Тевтонию. Наши только по ним зазря палят. Сын мой на аэродроме служит. Говорил у ассорцев гринландские новейшие бомберы — зенитками не достать…
Народ питался слухами. Газетам никто не верил, а приемников тевтонцы нам так и не вернули.
Через станцию Виндобоны шли на запад поезда с ранеными с фронта. В Виндобоне, в трех зданиях школ спешно разворачивались госпитали для имперской армии.
Говорили про огромные потери и провал наступления на востоке уже открыто.
Неужели Петер был прав?
Рождество мы встретили с семьей Маркуса. Ждали дядьку Мариуса, но тот почему-то не приехал.
Маркус, накинув шинель, вышел во двор, покурить. Я составил ему компанию.
— Вот еще один год прошел…
— Трудный был год.
— Возможно, будет еще хуже.
— Ты что-то знаешь?
— Плохие нас ждут времена, Ивар, чувствует мое сердце. Нам приказала уточнить списки мужиков призывного возраста. У Тевтонии большие потери. Говорят, будет формироваться Виндобонская дивизия.
— Для фронта?
— Конечно для фронта. Даже из полиции для полевой службы призовут сто человек. Ты то в департаменте гауляйтера в безопасности. Тебя не возьмут.
«Будем надеяться на лучшее.»
Я посмотрел на ясное звездное небо. Звезды мерцали, равнодушные к нашим горестям и надеждам.
Я проснулся утром и несколько минут глазел на яркую щель между штор на окне.
Спохватился и взял с тумбочки часы. Неужели проспал?!
Потом вспомнил, что на рождественские праздники объявили выходные. На службу можно и не ехать.
Эрика спала и, просунув руку под одеяло, погладил ее горячее бедро.
Милая тут же накрыла мою руку своей.
Я поцеловал ее в затылок.
— Ты не спишь?
— Нет…
Сорочка сбилась у нее до талии и моей руке для ласк было доступно все. Эрика прижалась поясницей к моему животу… Согнула ноги в коленях… Она оказалась божественно влажной и податливой. Я вошел в нее так стремительно и глубоко, что она охнула.
— Милая…
— Не торопись, милый…
Я не торопился, но каждое движение приносило такую волну острых чувств, что хотелось длить их и длить… до бесконечности. Наша чувственная близость растягивала мгновения невероятным образом… Я целовал ее нежно между лопаток… Мои руки ласкали ее тело там, где ей всегда хотелось… И только когда ее движения стали резкими и требовательными, я тоже ускорил ритм. Она пришла к финалу первой, я последовал через несколько мгновений, ошеломленный взрывным завершением… словно в голове начался фейерверк и мое сознание билось и крутилось в струях разноцветного огня…
— Невероятно… сегодня все просто невероятно… — прошептала Эрика, поворачиваясь ко мне и заплетая руками и ногами, как лиана дерево в джунглях.
Я поцеловал ее в кончик носа, и она прижалась горячем лицом к моей шее.
— Я так люблю тебя… С тобой каждый раз как впервые…
— Мы всегда будем вместе…
За завтраком, выкладывая омлет мне на тарелку, Эрика сказала, что ей нужно выходить на работу.
— В чем дело, любимая?
— Мы тратим в два раза больше чем ты зарабатываешь. Наши запасы золотых украшений закончились. Я все продала через Маркуса. Деньги от продажи кончаются.
— Ты мне ничего не говорила…
— Не хотела тебя огорчать.
— Мне нравилась та брошь.
— Ее я оставила. На крайний случай.
— И куда ты думаешь устроиться?
— В госпитали новые нужны медицинские сестры. Маркус даст мне рекомендацию и документы у меня есть.
— Ты твердо решила? А как же Марика?
— Линда посидит с нею. Ее малыш уже подрос и он нравится Марике. Ей будет хорошо с ними, я думаю.
— А если тебя кто-то опознает? Я боюсь за тебя.
Эрика присела на корточки рядом со стулом посмотрела на меня снизу вверх.
— Я устала бояться, милый.
Через месяц после Рождества на центрально площади Виндобоны состоялся смотр первой бригады. Командовал бригадой оберст Айвар Круминьш. Стоял с группой офицеров в тевтонской форме, приложив руку к фуражке. Я наблюдал за смотром и парадом издалека.
Парни в шинелях и стальных шлемах маршировали не слаженно, но бодро. Полоскалось нехотя на ветру знамя новой бригады. Кроме трех батальонов бывшей охранной бригады добавились еще три новопризванные.