— Давай вали в избу, пока я не передумал!
— Ладно… спасибо, Ивар! Я твой должник!
— На здоровье!
Он ушел, а я снарядил магазин патронами и приступил к несению службы. Бродил по двору, о тропинке вокруг овина, сунув приклад под мышку. Тулуп норовил то и дело сползти и приходилось его то и дело поправлять. Можно надеть в рукава и застегнуть, но тогда станешь таким неуклюжим, что и руки не поднять.
С каждой минутой на морозе винтовка становилась все тяжелее, а ноги начали мерзнуть. Сапоги для ассорской зимы — никудышная обувь. Надо было с Петруса ассорские валенки снять… Бодро топтаться по снегу надоело, и я засел в соломе, на том же месте где нашел Петруса. Сапоги закутал полой тулупа.
Ночью, при обильном снеге, лежащем по полям и на крышам светло и при тусклом свете звезд.
Ноги согрелись. Я размышлял про дела, которыми займусь утром. Ремонт моторов, замена масла… без работы мой взвод не оставался ни на день. Самым надежным себя показал грузовик Петрус — трофейный агрегат, дурная копия гринладского грузовика фирмы «Харрингтон».
Мы его обнаружили возле дороги с побитыми стеклами и лопнувшими рессорами. Притащили в мастерскую и Петрус с моей помощью его поставил на колеса.
Рессоры мы заменили, просто подобрали подходящие с разбитых машин. Их валялось вдоль дороги много. На всякий случай вложили дополнительные листы. Стекла тоже нашлись. Форсированный донельзя двигатель жрал масло и бензин куда больше чем наши машины, но был неприхотлив. Единственный грузовик, заводившийся без проблем даже в морозы. Три ведра горячей воды — весь секрет. Льешь в радиатор, пока снизу через сливное отверстие не польется теплая водичка. Потом закручиваешь пробку и доливаешь в радиатор горячей воды под крышку. Двигатель и картер прогрелись в процессе и все великолепно тут же заводится. Главное — вечером не забыть слить всю воду из системы.
Был большой минус — у грузовика отсутствовало отопление в кабине и от дыхания стекла покрывались космами инея. Петрус вырезал в капоте отверстие, прикрыл его козырьком и теплый воздух от двигателя теперь обдувал ветровое стекло. В передней перегородке мы автогеном вырезали два отверстия чтобы тепло от двигателя шло в кабину. Грузовик жрал литр бензина на километр, но тащил как зверь и в кабине можно было ехать без риска отморозить уши и пальцы. Воняло конечно, горелым маслом и бензином, но уж лучше так.
— Летом в нем сдохнешь от жары! — заметил я, оценив наши усовершенствования.
— До лета мы уже дома будем! — уверенно сказал Петрус.
На радиаторе грузовика он белой краской написал по ассорски: «харя».
— Ты знаешь это слово?
— Одна бабка местная меня ласково зовет «лохматий харя». Наверно хорошее слово.
Я посмеялся. Петрус настойчиво отказывался бриться и за месяц зарос рыжей, клочковатой бородой. Айвар, командир первой бригады любил заезжать к нам на обед. Наш повар — Маргулис из Вандериса готовил изумительно, даже из обычных пайков. Гордо заявлял что у его деда, в их семейном ресторане, сорок лет назад останавливался на обед сам император Ассора.
Айвар разъезжал с двумя адъютантами на конях.
— Лошади бензина и тосола не просят! — любил он повторять.
Заприметив однажды на кухне бородатого Петруса, Айвар приказал побриться, пообещав в противном случае следующий раз применить паяльную лампу. Каждый день теперь Петрус крался к кухне, как разведчик, опасаясь встретиться с бешенным Айваром.
— Да сбрей ты свои лохмы!
— Это теперь дело принципа! — гордо сообщил Петрус, уплетая кашу с солониной и бдительно оглядываясь по сторонам.
Черный силуэт на фоне снега виден издалека. Мне показалось или в самом деле кто идет, прямо по целине?
Через засыпанный снегом огород нашей хозяйки и впрямь брел человек, то и дело проваливаясь выше колен и неловко размахивая руками. Человек приближался.
«Партизан? Чепуха! Может из наших кто?» Я снял с пуговицы на шинели свой сержантский фонарик.
Человек приблизился и по силуэту я понял что это не наш. Шапка — ушанка, ватная куртка, валенки на ногах.
— А ну стоять! — рявкнул я как можно страшнее.
Человек тоненько пискнул и упал в снег на задницу.
Я щелкнул фонарем и тот едва — едва тускло засветился. Лезть в снег не хотелось. Набьется снег в голенища.
— Иди ко мне!
Человек завозился в сугробе и двинулся в мою сторону.
— Я заблудилась совсем… Куда мне идти? — спросил человек женским тонким голоском. — Ой! Я вас вижу!
Сбросив тулуп, я поднялся на ноги и навел винтовку на женщину.
Посветил в лицо. Молодая, незнакомая…
Она прикрыла лицо рукой в вязаной варежке. Но я успел разглядеть румяные щеки, курносый нос и карие глаза, под выгнутыми дугами бровей. «Боже мой! Она так похожа на Эрику!»
— Зачем светите, вдруг солдаты увидят.
Она говорила по-ассорски и я тоже.
Я чертыхнулся, цапнул ее за рукав и притащил к стогу соломы. Она разглядела мою форму и остановилась как вкопанная. На животе телогрейка топорщится и несет от нее бензином.
«Поджигательница!» У меня между лопаток зачесалось от грядущих событий. Надо волочь девку в избу, потом вызывать полевых жандармов из соседней деревни. У тех разговор короткий — за околицу и пулю в затылок. А еще тевтонцы обожали вешать ассорцев в одном белье. Окаменевшие трупы с черными лицами висели неделями, покачиваясь на ветру. В этой деревне еще такого не было… Я представил эту девушку, так похожую на Эрику висящую посредине улицы с черным лицом в одной нижней рубахе и меня замутило… Ну почему мне такая радость досталась?!Становиться причиной смерти этой дуры мне никак не хотелось… Но отпустить? Как отпустить врага?
— Вы — Ивара?
Я растерялся. Партизанка знает мое имя? Когда это я успел стать популярным?
— Я — Ольга, я живу на Выселках…
Выселками деревенские называли шесть изб за оврагом на краю деревни. Я опустил фонарик.
— Откуда ты меня знаешь?
— Ты приходил со своим командиром к нам, на прошлой недели…
«Все же местная..» — я облегченно перевел дух.
— Что у тебя за пазухой?
— Бензин.
— Зачем?
— Я люблю читать, а керосин для лампы кончился… Я взяла бутылку и немного налила у вас в гараже… из канистры…
«Так… караульный в гараже точно заснул…»
— Ты дура? Бензин — это не керосин — взорвешься и избу спалишь! Дай сюда!
Она тут же безропотно вытащила из за пазухи вонючую бутылку и вручила мне.
Правда, бензин…
— Ты же местная, как заблудилась?
— Я только год тут живу… прислали учительницей работать… еще до войны…
— Так тут и школа есть?
— Была, но сгорела…
— Пойдем, провожу тебя. Больше по ночам не шляйся — пристрелят ненароком или скажут что партизанка. Про комендантский час слышала?
— Нет… Но я же не партизанка!
— Ты — воришка и тупая училка!
Девушка обиженно смолкла.
Я довел ее до улицы.
— Спасибо, тут я сама дойду!
— Это хорошо, что сама. Спокойной ночи.
— Уже утро скоро!
Она показала рукой на бледнеющий на востоке горизонт.
Я вернулся к стогу соломы, опять накинул на плечи тулуп. Попытался вспомнить лицо этой девушки, но в памяти всплыло лицо моей любимой Эрики…
Через пару дней на станции, на топливной базе я выменял на бренди канистру с керосином.
— Зачем тебе керосин? — удивился сержант из интендантской службы, бережно пряча бутылку в шкаф.
— Керосиновую лампу заправлять, для чего же еще.
— А-а… Смотри, гараж не спали.
До выселков дороги не было зимой, а только тропинка между сугробов. Я постучался в первую же избу спросил у старика в драном тулупчике про учительницу Ольгу.
Он показал на третью избу.
Оказалось, что она живет не избе, а в старой бане, ниже по склону балки, рядом с замерзшим ручьем. Я спустился по косой тропинке вниз и увидел Ольгу. Все в том же ватнике и в шапке ушанке она рубила на пеньке корявые деревяшки. Выходило плохо. Топор отскакивал от дерева как резиновый, но девушка старалась.
— Привет, партизанка!
Она ойкнула и уронила свой тупой топор. Хорошо, что не на ногу.
— Ивар? Как ты меня нашел?
Она действительно похожа на Эрику, только уж больно худая…
— А я керосин принес.
Я продемонстрировал булькающую канистру.
— Это все мне? Правда?!
— Конечно.
— Ой, спасибочки!
— Куда поставить?
— Занеси туда, пожалуйста. Хочешь чаю?
— У тебя и чай есть?
— Из смородиновых листов. Я летом насушила.
В маленькой бревенчатой комнатке тепло. Половичок на полу. Два табурета, кривой, самодельный столик у окна, на лавке напротив пирамида из книжек в разноцветными истрепанных обложками. Оконце маленькое, почти не дает света.
Я помог заправить керосином лампу, и комнатка озарилась желтым дрожащим светом. Темные бревна стен приобрели благородный янтарный оттенок. Я сел на табурет и расстегнул ворот шинели. Осмотрелся еще раз. Старое одеяло завешивает дверной проем, наверно чтобы не сквозило сильно с улицы…
— А что там за дверью.
— Там парилка была, а теперь моя спальня. Там тепло, но темно…
— Любишь книги?
— Очень. А ты?
— Конечно! Мой друг, ассорец, очень любил книги. У него была большая библиотека…
— Правда?
Она налила в кружки едва теплый, но очень ароматный чай. Села напротив. Сняла шапку и обнаружились роскошные, струящиеся, каштановые волосы. Глаза блестят. Ресницы черные, густые и губы такие аппетитные… Красивая девочка, как ее наши парни не заметили? Сидит как мышка в своей бане, выходит верно, только по ночам, вот и убереглась.
К чаю у нее не было, понятное дело, ничего, ни хлеба, ни сахара. Я с сожалением вспомнил про свой паек в вещмешке — пачку галет, шоколад и две банки рыбных консервов в масле.
Посмотрел на часы. Через час стемнеет. Ну, я успею.
— Твой топор совсем затупился. Я возьму наточить и принесу через часок.
Не возражаешь?
Ольга покраснела.