Ночь
Тот, кто в дар получает большую луну, —
ту, что помнит младенчество многих людей,
колыбельных несчетное помнит число, —
тот, кто в дар получает большую луну,
что колдует, вздымая волну на воде,
чтобы с шелестом волн к нам легенды несло, —
кто ее получает – на том благодать.
Как ребячлива ночь и мудра!
Что ей стоит все крыши в ладони собрать —
будто ракушек это гора.
Зеркало
Эта комната – остров в сиянье луны.
В складках штор привиденья роятся,
ну, а в зеркале сказки отображены —
там конек-горбунок, в глубине же видны
брат с сестрой, что домой воротиться должны,
и охотников волки боятся.
Семь козлят заждались – что же мать не идет?
Засыпает принцесса до срока,
и ликуют семь гномов всю ночь напролет,
и на зеркале-озере остров встает,
остроносая лодка куда-то плывет,
ну, а Золушка не одинока —
по спокойной воде – да на белой ладье —
уплывает далеко-далеко…
Городской дождь
Дождь несет свою злобу по крышам домов городских,
и разносит по улицам ругань, и хлещет по лицам.
Младший брат, самый старший
из всех младших братьев моих,
я не знаю, куда мне укрыться!
Вот вагоны стоят – но куда им по ржавчине рельс?
По грязи и по слякоти – как же, больной, мне угнаться?
Младший брат мой, ты видишь, что дети стоят у дверей?
Ты вели им домой возвращаться!
Как же детям понять, что ветра наточили ножи,
что разверзнется бездна и рухнут мосты,
разбушуются грозы?
Дождь залил этот город – но как он, скажи,
сможет выплакать все наши слезы?
Радуга над полем
Повисла под радугой капля лазури
и, как колокольчик, звенит.
Впрягли небеса в набежавшую бурю
порыв потревоженных нив.
Они к горизонту стремительно скачут,
где полог висит дождевой,
и красные серьги с собою захватят,
вернувшись назавтра с зарей.
Гусь
В этот пригород, в этот дождливый сад,
навевающий грусть,
к этой вишне, к ветрам,
что пейзаж овевают ненастный, —
как сюда он попал, удивительный белый гусь,
одинокий, нездешний, прекрасный?
Есть зеленые братья у каждого стебля травы,
есть отец у древа, в глубоких садах запрятан,
лишь у белого гуся, как у синей дали, увы, —
ни родни, ни отца, ни брата.
Маленький ветер
Кто раскрасить сумел в темноте небеса,
превратил их в сад и расцветил?
Как один в темноте доберется в сад
этот тихий маленький ветер?
Засиявшее облачко ветер задел,
звезды бледные замирают.
Тихий ветер белый передник надел,
одуванчики собирает.
Негрустная песня
Расстелена бедность ковром обнищалым,
разбит наш стакан. Что на хлеб нам сменять?
Мы все потеряли, и ночь обещала,
что станет она нищету охранять.
Но маленький ветер негрустную песню
тихонько напел и сказал:
ваш дом – у чужих, путь к нему неизвестен,
но можно вернуться назад!
Прошедшая осень
Этот город промок – льют дожди целый день,
он в глаза мне глядит виновато,
вспоминая колодцы, сады деревень,
все иное, что было когда-то:
как красу листопада мне осень несла,
как гостей на крыльце ожидала,
как овца пожелала удачи, прошла —
и на шерсти роса засверкала.
Ну, а я, подчинившись златому ярму,
потихоньку брела вдоль забора,
чтобы в красном саду и зеленом дому
встретить дождь, что начнется так скоро.
«Освещенные окна твои затерялись в ночи…»
Освещенные окна твои затерялись в ночи,
но открыты они для молитвы моей и мечты.
Все тропинки, что к дому ведут твоему, омывают ручьи,
и тропинки эти чисты.
Ты прошел одиночество, песня сгорела в огне,
твоя песня сгорела и мудрое сердце забрала с собой.
Потому я прошу: разреши же и мне
одинокий покой.
Есть такие
Есть такие, что любят друг друга, и по вечерам
от любви сгоревшего Бога в закате видят.
Есть такие, что любят внимать вещающим небесам:
жил да был на свете добрый Бог,
что не мог никого обидеть.
Жил на свете Бог, что создал Землю и синь морей,
и все травинки, и все пути, деревья и реки,
и всех на свете людей, и лесных зверей,
и сам Он это все полюбил навеки.
И поскольку сутью Его была любовь и кротость,
Он велел всем стать такими же, как Он Сам,
и пошел к краю света, вдаль, за городские ворота,
чтоб добавить сини тускнеющим небесам…
Есть такие, что знают все это наверняка,
и они молчаливы и благость повсюду видят,
и глаза их читают во всех закатах, во всех веках:
жил да был на свете добрый Бог,
что не мог никого обидеть.
Из сборника «Из моего старого дома»
Завершение
По ночам, закрывая глаза, я видела лист.
Только лист – и знала, что все хорошо.
Море не было полным, хоть к морю все реки сошлись,
потому я и знала, что все хорошо.
Над могилами сочные травы стремилися ввысь,
над могилами близких их рост начался и пошел.
Море было пустым – а к нему реки крови слились.
Бог, творящий миры, поднимающий травы,
взрастающий лист, —
что, действительно, так – хорошо?..
«Мне показалось вдруг, что время встало…»
Мне показалось вдруг, что время встало,
и яблони в цвету, как в те года,
иль листопад, как прежде, желто-алый
ковром сады засыпал, как тогда.
Как будто мир наш вовсе не был отнят,
как будто мы не знали столько бед,
и цел наш дом, и стол накрыт субботний,
и приготовлен праздничный обед.
Все, что когда-то мы с тобой любили,
сквозь слезы различаем мы опять.
И не смотри так: то, что позабыли,
совсем, совсем не стоит вспоминать.
Незабываемое, что забыто,
потери, от которых не сбежать…
Голуби
Усталый день закончился, погас,
и паруса ветров упали вниз.
И в этот сонный золотистый час
два голубя присели на карниз.
День с облаками проплывет к себе домой —
в обитель вышнюю, и зелень цвет утратит.
Прижались голуби друг к другу головой,
как пара стариков над пачкой фотографий.
«Вдруг ворвутся в эту тишину…»
Вдруг ворвутся в эту тишину
голоса потерянных миров:
будут днем клонить меня ко сну,
будут ночью пробуждать от снов.
Там, на крыше, ангел слезы льет.
Капли на стекле – как дождь идет.
Мертвые не встанут из могил.
Где шофар, чтобы в тишине трубил?
Как во тьме мне тени отыскать,
от рыданий ангельских сбежать?
Мертвые не встали из могил.
Из сборника «О цветении»
Песнь ручья к камню
Я камень целую, в глуби его сна,
поскольку я – песня, а он – тишина.
И пусть он – загадка, тогда я – ответ.
Мы оба из Вечности вышли на свет.
Целую я камня холодный гранит.
И пусть я изменчив – он клятву хранит.
Я вечно в движенье, а он не спешит.
Он – тайна Творенья, а я – это шифр.
И вот мне раскрылся секрет бытия:
тот камень – весь мир. А поэт – это я!
Песнь месяца к ручью
Я – один в небесах.
Множат волны мой лик один.
Посмотри же в мои глаза,
образ мой из глубин.
Я – как истина в небесах,
я, ручей, искажен тобой.
Посмотри же в мои глаза,
образ мой, отраженный судьбой.
Я безмолвен и одинок —
и болтлив я в воде потому.
Если в небе я – Бог,
то в ручье я – молитва Ему.
Ночь
В корзине звезд – до краев,
запах лугов и ручьев,
где-то в росе, на дне
сердце стучит мое.
Ближе твой шаг звучит,
дождь трепещет, лучист.
Где-то в росе, на дне
сердце мое стучит.
Звезда
Прекрасна дальняя звезда —
как колокольчик на небесной шее.
Прекрасна дальняя звезда —
в ночи, печалью переполненной моею.
Счастливый ад
Саду в короне роз, и вишне,
что в саду расцветает,
радоваться велел Всевышний,
поскольку они не знают.
Ну, а что же делать, ей-Богу,
тем, кто болен от знанья,
тем, кто скрыть уже не могут
в сердце – мира сиянье?
Тем, кто вынужден ведать и знать,
и вести познанию счет,
и ощущать, что в лесах опять
для них собирают мед?
Роза вновь для меня разцветает,
благоухает сад.
Сердце радостное прорастает
прямо у входа в ад.
«Может, здесь, у крыльца – покой…»
Может, здесь, у крыльца – покой,
подведена черта.
Кружится звездный рой
сердца ударам в такт.
Ветви сухие звенят —
благословенная тишь —
будто бы ждали меня
на протяженье пути.
Я искала тебя вдали,
на другом дороги конце,
но, вернувшись с края земли,
я стою на твоем крыльце.