Ефим Борисов решительно воспротивился реализации постановлений царских декретов о введении рекрутчины, поскольку солдатам предписывалось брить бороды и питаться из общего котла с иноверцами, что было совершенно неприемлемо для старообрядцев [Материалы 1878/15: 59]. Когда в 1817 г. рекрутские команды приступили к проведению записи, среди старообрядцев добровольцев не оказалось. В некоторых гминах в комиссию явились старцы, которые заявили, что выслали свою молодежь за границу, за что готовы понести наказание и потому «поддаются любым приговорам правительства, какие только могут выпасть на их долю» [Материалы 1878 / 14: 54]. Наместник генерал Юзеф Зайончек (1752–1826) поначалу был готов согласиться на то, чтобы рекрутские комиссии брали тех, кого «датчики поставят», или даже на то, чтобы старообрядцы откупались от рекрутчины [Материалы 1878 / 13: 50]. Однако члены Правительственной комиссии юстиции и полиции высказались против такого решения и, несмотря на то, что старообрядцы пугали правительство массовой эмиграцией в Восточную Пруссию, рекомендовали наместнику отказаться от своего намерения, поскольку полагали, что в старообрядчество стали бы переходить молодые мужчины других вероисповеданий, а также многие прибыли бы с этой целью из России, чтобы избежать воинской повинности. На основании мнения, высказанного в докладной записке инспектора Курыка, члены комиссии заявили также, что безземельные старообрядцы служить согласны, а хозяева земельных угодий хотели бы заплатить денежный взнос в размере 1 рубля с человека взамен за освобождение их от воинской обязанности. Таким образом власти пытались доказать, что коль скоро часть старообрядцев все же согласились пойти на военную службу, значит, это не противоречит их религиозным убеждениям [Материалы 1878 / 13: 54; 14: 54]. Старообрядцам не помогли протесты и жалобы самому царю [Материалы 1877 / 52: 257] – комиссия не освободила их от рекрутской повинности [Материалы 1878 / 2: 8; Akta Komisji Rządowej]. В связи с этим стали составляться списки старообрядцев на местах [Iwaniec 19756: 410]. Кроме того, желая получить более точные сведения о передвижении населения, власти, руководствуясь кодексом Наполеона, действующим с 1 мая 1808 г., потребовали от местной администрации введения обязанности регистрирования рождений, браков и смертей в форме актов гражданского состояния. Эти распоряжения старообрядцы признали оскорбительными, поскольку любая регистрация считалась у них «антихристовой печатью» [Jakubowski 1961: 82]. Община, во главе которой стоял Ефим Борисов, в ответе на распоряжение властей указала на нарушение ст. 11 конституционной хартии [Dziennik Praw 1817–1828: 8; Mecherzyński 1861: 91–92]. Однако Василий Максимов оценил сложившуюся ситуацию иначе: под давлением властей он подчинился распоряжениям.
Несмотря на сопротивление жителей прихода в дер. Глубокий Ров, Правительственная комиссия юстиции в распоряжении № 1503 от 10 февраля 1820 г. рекомендовала введение книг записи актов гражданского состояния в обоих приходах, поручив исполнение задания Василию Максимову, позиция которого возмутила Ефима Борисова. Борисов стал призывать своих прихожан к сопротивлению властям и неподчинению, а самого Василия проклял как язычника, еретика и отщепенца. Верующих, согласившихся зарегистрироваться, Ефим отлучил от религиозной общины [Mecherzyński 1861: 83; cp.: Gerss 1909: 66]. Он в течение 9 дней отказывался совершить чин погребения ребенка, смерть которого была зарегистрирована в актах, и оказался в конфликте с властями [Akta Komisji Rządowej]. Дело рассматривалось в Комиссии внутренних дел и в Комиссии вероисповеданий и общественного просвещения и в конце концов дошло до самого великого князя Константина, по приказу которого в 1821 или 1822 г. непокорный Ефим был арестован и содержался под стражей в Бельведере (sic!)[28] в течение двух недель. По ходатайству генерала Дмитрия Куруты (доверенного лица великого князя. – Прим, перевод.) генерал Зайончек отпустил Ефима Борисова, пользуясь отсутствием Константина [Jakubowski 1961: 83; Gerss 1909: 68–69; Sukertowa-Biedrawina 1961: 45]. Новый конфликт с властями произошел в 1824 г. в связи с очередным рекрутским набором [Jakubowski 1961: 83]. Старообрядцы отказывались также посылать детей в школу. В соответствии с принятыми постановлениями, Станислав Сташиц уже в 1818 г. планировал открытие школ для старообрядцев [Mecherzyński 1861: 83; Gerss 1909: 69].
За призывы прихожан бойкотировать распоряжения властей Ефиму Борисову было запрещено наставническое служение, а оба прихода были объединены в один и отданы в распоряжение Василия Максимова. После закрытия моленной в дер. Глубокий Ров Ефим Борисов стал тайно отправлять богослужения на кладбище. Когда власти издали распоряжение, в силу которого Ефим был арестован и посажен в тюрьму, его брат Сидор, человек зажиточный и энергичный, пользуясь достаточно либеральным (по крайней мере, поначалу) отношением Александра I к старообрядцам (ср.: рескрипт 1801 г.), выпросил в Петербурге не только освобождение Ефима, но и согласие на откуп старообрядцев от воинской обязанности при условии сдачи в рекруты нанятых людей [Mecherzyński 1861: 91; Gerss 1909: 69]. Ефим после освобождения переехал в Посейнянки и попытался организовать там новый приход. В 1825 г. во время проезда Александра I из Варшавы в Петербург он подал царю мемориал, содержащий жалобу на власти Царства Польского. По приказу царя было проведено следствие, которое поручено было вести чиновнику Дрожиловскому. В результате расследования барон Дибич передал генералу Куруте царское постановление о возвращении Ефима Борисова в Россию, если он не склонит своих прихожан к подчинению властям [Akta Komisji Rządowej]. В конце концов после получения письма графа Новосильцова[29] от 30 декабря 1825 г. генерал Зайончек 11 февраля 1826 г. издал приказ следующего содержания: запретить переселение старообрядцев в дер. Глубокий Ров, раздать 500 бедным погорельчанам землю при условии оплаты ими чинша, построить на казенный счет две моленные в обоих приходах, рассчитаться с Ефимом Борисовым за построенную им часовню, если она действительно ему принадлежит, а его самого выселить из страны [Akta Komisji Rządowej; Mecherzyński 1861: 92]. Извещенный о приказе, Ефим Борисов в течение некоторого времени оставался в дер. Кленорейсть, где, по всей вероятности, и принял решение выехать в Восточную Пруссию на Мазуры. Однако до выезда наставник не дожил.
Оба прихода оказались теперь в руках Василия Максимова, которому помогали в служении Иван Дмитриевич и Сергей Иванов из деревни Водилки [Mecherzyński 1861: 92; ср.: Rocznik Instytutów Religijnych 1826/27: 186].
Согласно постановлению наместника Зайончека от 3 ноября 1825 г., в Царстве Польском были введены исполнительные положения к IV разделу гражданского кодекса, в силу которых книги записи актов гражданского состояния были объединены с церковными метриками, при этом обязанности ведения книг были возложены на священников или духовных предводителей приходов [Dziennik Praw 1817–1828 / 11: 15–16]. Таким образом, Василий Максимов стал чиновником, регистрирующим акты гражданского состояния в своем приходе. В сохранившихся в Государственном архиве в Сувалках книгах регистрации рождений, браков и смертей за 1826 г. и за 1827 г. соответственно можно обнаружить его подписи: Василей Максимов, священник (Wasiley Maximow Duchownyj), гражданский чиновник Василей Максимов (Urzędnik cywilny Wasiley Maximow). В 1826 г. он зарегистрировал 20 новорожденных мальчиков и 13 девочек, 9 браков и 11 смертей [Księgi urodzin, zaślubin i zgonów (1826/27)]. Тем не менее необходимость регистрации браков рассматривалась старообрядцами как принудительная мера.
Регистрация в метрических книгах супружеских союзов не сопровождалась никакими религиозными обрядами. Принятие Василием Максимовым на себя обязанностей чиновника, ответственного за регистрацию актов гражданского состояния, оказало определенное воздействие на ограничение количества браков «уводом», т. е. похищением молодой девушки, обычно знакомой староверки, с ярмарки в Сувалках или в Сейнах.
Фото 5. Моленная в Сувалках
Молодых стали знакомить родители, которые, договорившись между собой, благословляли жениха и невесту. Если у молодых не было родителей, они приглашали пятерых совершеннолетних свидетелей, которые благословляли их, и вместе праздновали свадьбу. Позже обязанность приглашения пятерых свидетелей распространилась на всех заключающих брачный союз. Одновременно наставник следил за тем, чтобы супруги не оказались слишком близкими родственниками. После выполнения формальностей, предусмотренных гражданским правом, наставник благословлял молодоженов [Akta Komisji Rządowej; Mecherzyński 1861: 93; Tykiel 1857: 671]. Данные, содержащиеся в метрических книгах за 1826–1829 гг., показывают, что средний возраст женщин, живущих в зарегистрированных браках, составлял 20 лет, а мужчин – 23,7. Впрочем, довольно часто замуж выходили и 15—17-летние девушки [Księgi urodzin, zaślubin i zgonów (1826/29)]. Старообрядцы, хотя и неохотно, стали посылать своих детей в начальные школы, где преподавание велось на польском и русском языках.
Урегулировав вопросы, связанные с ведением записей актов гражданского состояния, власти Царства Польского в 1827 г. занялись упорядочением имущественных прав старообрядцев. Было постановлено считать их земли находящимися в вечной аренде, наравне с прочими пользователями казенных земель, а размер чинша остался без изменений [Tykiel 1857: 666]. Введение более строгих мер в отношении старообрядцев во время правления Николая I не коснулось жителей Сувалкско-Сейненских земель в такой степени, как старообрядцев, проживающих в России. Неблагожелательное отношение местной администрации Царства Польского было заметно только в период, предшествовавший Ноябрьскому восстанию 1830–1831 гг. Следует заметить, что старообрядцы заняли нейтральную позицию по отношению к восставшим, не отказываясь вместе с тем от своей национальности [Кузнецов 1872: 492; Jakubowski 1961: 83].