– Но еще и итальянка, – спокойно ответила Ева. – А нельзя быть итальянкой и не знать «Ти scendi dalle stelle».
– Ох, прости мое ирландское невежество, – сказал монсеньор по-английски с нарочитым акцентом. – Спой ее для меня еще разок, милая.
Ева негромко затянула песню, и голос ее был так же чист и звонок, как и у ее скрипки. Она знала наизусть весь текст, но была одна строчка, от которой у Анджело особенно перехватывало дыхание, а сердце начинало поджариваться на медленном огне. Что за цену заплатил за любовь ко мне Ты. О, что за цену заплатил за любовь ко мне Ты…
Припев повторялся вновь и вновь, и Анджело оставалось лишь крепче сжимать руль, вглядываясь в звездную темноту и затылком ощущая взгляд монсеньора О’Флаэрти.
Январь 1944 года выдался таким же сырым и серым, как и декабрь 1943-го. Монастыри и духовенство вместе с остальными жителями оккупированного города жадно прислушивались к новостям из краденых радиоприемников. Судя по репортажам, американская армия, продвигаясь по итальянскому «сапогу» в направлении к Риму, допускала один промах за другим. Ночные сводки Би-би-си о действиях союзников открывались бравурными аккордами Симфонии № 5 Бетховена, однако за ними обычно не следовало ничего обнадеживающего. Немцы ликовали и принимались расхаживать с еще более самодовольным видом, при каждой возможности подчеркивая свой успех.
Однако были и маленькие победы. Монсеньор О’Флаэрти придумал, где остатки еврейской общины могли бы собираться для отправления религиозных обрядов, – в древней церкви, обнаруженной археологами под действующей базиликой Святого Климента. Та располагалась неподалеку от Колизея и находилась под дипломатической защитой Ирландии, что обеспечивало подпольным собраниям хоть какую-то безопасность. Всего базилика имела три уровня: в самой нижней части по-прежнему можно было увидеть руины жилого дома I века, поверх которого в IV столетии возвели первую церковь. В то время в ней собирались гонимые римлянами христиане, и от иудеев и их покровителей не ускользнул зеркальный символизм истории. Руины были сырыми и темными, между влажных стен гуляло эхо подземной реки, однако само святилище удивительным образом несло ощущение мира.
Несмотря на рискованность затеи, Ева, семейство Соннино и другие члены подполья собирались там при каждом удобном случае. Устраивались в правом приделе под потускневшей фреской своего брата по несчастью Товии[8] и из последних сил цеплялись друг за друга и древние традиции, которые делали их изгнанниками и все же дарили единство.
Ева садилась рядом с Джулией и маленькой Эмилией, Лоренцо – с отцом и другими мужчинами, и они все вместе пели песни и читали молитвы, стараясь сохранить корни живыми и напомнить себе, что значит быть евреем. Красоту, символизм, чувство семьи и общности.
Звонкий детский голосок Эмилии явственно выделялся из хора, и в нем одновременно слышались прошлое и будущее. Ева держала малышку за руку, подпевала ей и думала про Камилло и дядю Феликса, покойную мать и дедушку с бабушкой. Про свободу и солнечный свет, любовь и надежду, белый песчаный берег и те благословенные дни, когда папа делал стекло, а жизнь была простой и понятной.
Песок и зола. Древние ингредиенты стекла. Такая красота буквально из ничего. Папу этот факт неизменно приводил в восхищение, а Ева никогда не могла осмыслить его до конца. Из песка и пепла – перерождение. Из песка и пепла – новое бытие. Каждая песня, каждая молитва и крохотный акт неповиновения тоже заставляли ее чувствовать себя перерожденной и обновленной, и она мысленно поклялась не сдаваться. Поклялась и дальше творить стекло из пепла, и это решение само по себе было победой.
Ева продолжала выносить золото с виа Тассо, а Анджело, невольно переквалифицировавшийся в контрабандисты, – превращать его в припасы. Однако самым большим их триумфом, за который нужно было сказать спасибо череде странных случайностей и любопытству Греты фон Эссен, стал новый печатный станок для Альдо Финци.
Грета фон Эссен, очаровательная и смертельно скучающая супруга капитана фон Эссена, немедленно прониклась к Еве симпатией – возможно, потому, что Ева была одной из немногих людей, с кем она могла поговорить в Риме по-немецки. В свои почти сорок Грета оставалась на редкость эффектной женщиной и за неимением детей посвящала все время хобби и домоводству. Она не упускала случая украсть Еву в обеденный перерыв, а потом, сидя с ней где-нибудь в кафе, посвящала ее в такие подробности жизни со своим Вильгельмом, которые Ева предпочла бы не знать никогда.
Однажды Грета не выдержала и расплакалась прямо над бокалом вина, сказав, что стала разочарованием для мужа и рейха.
– Это наш долг – подарить родине детей. А у нас их явно уже не будет. Вильгельм меня стыдится. Считает, что это из-за моего бесплодия его так медленно повышают в звании.
Ева похлопала ее по руке и что-то сочувственно проворковала, однако с большим облегчением приняла предложение закончить обед и проехаться мимо новых магазинов, которые должны были отвлечь внимание Греты от Вильгельма и бесплодия. Остаток обеденного перерыва они провели, блуждая по модному кварталу с одежными, галантерейными и парфюмерными магазинами, среди которых затесалась и одна старая, но прославленная книжная лавка с изящной золотой надписью на витрине. На двери ее висел большой замок, а у порога возвышалась стопка газет.
Грета, жадная до всего антикварного, немедленно прильнула носом к окну, пытаясь разглядеть внутреннее убранство. Все товары явно были на своих местах, хотя магазин давно не работал.
– Что здесь написано? – спросила Грета, указывая на золотые буквы на витрине.
– Libri nuovi e rari – «Новые и старые книги», – тут же перевела Ева. Над этой надписью красовалась еще одна – «Луццатто и Луццатто», и Ева почувствовала старую дурноту. Она была уверена, что Луццатто уже не вернутся. Эта фамилия принадлежала итальянским евреям; должно быть, магазин пустовал с октябрьской облавы. Немцы повесили на дверь замок, словно это теперь была их собственность, но Грета заявила, что при содействии мужа наверняка сумеет раздобыть ключ.
– Там должны быть книги стоимостью в тысячи долларов! А ты знаешь, как Гитлер любит разные диковины. Подумай только, что я могу там отыскать! Какой был бы замечательный подарок фюреру от Вильгельма.
Ева скорее бы съела свою шляпку, чем помогла капитану фон Эссену раздобыть подарок для Гитлера, однако придержала язык, и ее самообладание вскоре вознаградилось.
Три дня спустя они вернулись в магазин вместе с Гретой и немецким солдатом, который, кажется, был только рад возможности улизнуть из штаба. Фрау фон Эссен приехала в меховом пальто и кокетливой шляпке с вуалью, однако, стоило им переступить порог, скинула то и другое и закопалась в стеллажи с такой жадностью, что Ева предпочла убраться у нее с дороги. Похоже, немецкого солдата посетила та же мысль, потому что он вышел на улицу и принялся щелкать зажигалкой, гораздо более увлеченный своими сигаретами, чем антиквариатом.
Ева изучала надписи на корешках, когда обнаружила маленькую дверцу, спрятанную за высокой и особенно пыльной этажеркой. За ней оказалась ведущая вниз лестница, похожая на ту, которую Ева видела в древней ризнице Святой Цецилии. Она осторожно спустилась по ступеням и там, в подвале, больше напоминающем пещеру, отыскала собственное сокровище. Луццатто был не только книготорговцем. Посреди подземной комнаты стоял печатный станок со всеми лотками, рычажками и шестеренками, которые обещали сделать Альдо Финци необыкновенно счастливым и производительным человеком.
Однако лучше всего оказался отдельный вход, который вел из типографии в переулок за магазином. На гвозде у двери покачивалось несколько ключей. Ева проверила, что они подходят, вознесла молчаливую благодарность синьору Луццатто и, опустив ключи в карман, вернулась по лестнице обратно в магазин. Они снова были в деле.
Глава 16Февраль
– У Альдо готова еще партия документов, – сказал Анджело. – Зайди сегодня после работы в тратторию возле трамвайной остановки. Закажи что-нибудь из выпечки. Он займет место в очереди сразу за тобой. Урони сумочку. Альдо ее поднимет и заодно передаст тебе паспорта. Забери заказ и уходи. Не говори с ним, сделай вид, будто вообще его не знаешь. Для тебя он незнакомец.
Ева кивнула. Анджело ненавидел давать ей подобные поручения, однако он физически не мог успеть везде одновременно, а ей до книжной лавки было ближе, чем ему.
– Траттория, уронить сумочку. Уйти. Поняла, – подтвердила Ева.
– Не возвращайся в Святую Цецилию. Встретимся в церкви Святого Сердца. Если придешь раньше, зажигай свечу и молись.
– Сегодня шабат.
– Знаю, – ответил Анджело с легкой улыбкой. – Я постараюсь успеть до темноты, чтобы ты смогла вернуться домой. В противном случае останешься на ночь там.
– А почему ты не хочешь, чтобы я сразу пошла в Святую Цецилию?
– К виа Тассо ближе Святое Сердце. И мне тоже будет легче до него добраться.
– А еще, если за мной будет хвост, так я не подвергну никого опасности, – добавила Ева.
И это тоже, хотя Анджело не хотелось допускать саму такую возможность. Должно быть, что-то промелькнуло в эту секунду на его лице, потому что Ева немедленно сменила тему. Несколько минут спустя она направилась на работу, а Анджело в противоположную сторону, к Ватикану.
Ева опаздывала. В половине пятого фон Эссен принес ей для перепечатки отчет «исключительной важности» и велел оставить у него на столе, когда Ева будет уходить. Он то и дело забывал, что обещал отпускать ее пораньше. Сам он уже ушел, взяв новоприбывших солдат в какой-то очередной патруль. Он обожал патрули, Ева давно это заметила. Форма СС с иголочки, начищенные до зеркального блеска ботинки, оружие на изготовку. Что ж, недолго ему осталось щеголять. На улице с самого утра зарядил проливной дождь, который делал и без того унылый день бесконечным и словно замедлял ходики часов.