– Какие?
– Смирение. Равнодушие. Страх доказывает, что ты еще не потеряла вкус к жизни.
– Тогда я ужасно хочу жить, – прошептала Ева. – Потому что мне чертовски страшно.
Грета сжала ее руку, и их взгляды в зеркале встретились. Вместе они составляли разительный контраст: фигуристая блондинка и худощавая брюнетка.
– Я тебе завидую, – пробормотала Грета с отчетливой тоской. – У тебя вся жизнь впереди.
– Но никто не знает, сколько эта жизнь продлится. Она может оборваться хоть завтра.
– Тем больше причин носить красивые платья и играть прекрасную музыку. – И Грета подмигнула, рассеивая сгустившуюся между ними печаль. – А теперь выбрось все тревоги из головы и обязательно пригласи брата. Пусть погордится сестренкой. К тому же будет нелишним продемонстрировать, что у тебя есть защитник.
Еву не покидала уверенность, что завтрашний прием обернется катастрофой. Поэтому сразу после похода по магазинам она бросилась в обитель и, извинившись перед соседями, до глубокого вечера терзала скрипку. Когда же на улице совсем стемнело, она прокралась в церковь и продолжала репетировать там, чередуя лихорадочную игру с молитвами и выстраивая выступление с такой дотошностью, словно от его успеха зависела ее жизнь. В глубине души Ева в этом не сомневалась.
Платье было простым, но мерцающий черный шелк, мягко облегавший стройную фигуру Евы, только подчеркивал ее скромное изящество. Темные волосы завили и расчесали на прямой пробор; с одной стороны Ева заправила их за ухо, с которого свисала бриллиантовая капля, и та рассыпала радужные брызги всякий раз, когда выныривала из водопада каштановых кудрей. Красная помада и легко подведенные глаза довершали образ. Хотя она была бледна, в свете ламп ее кожа выглядела перламутровой, а на фоне эбенового платья и вовсе производила драматический эффект.
Выйдя на маленькую сцену – единственный островок света посреди затененного зала, – Ева вскинула голову и неспешно отбросила волосы с плеча. Аудитория разразилась аплодисментами, и все, даже приглушенные, разговоры немедленно стихли. В таком же одиночестве она стояла сегодня перед домом Анджело – с покрасневшими глазами и нервами, звенящими как струна. Ева специально зашла к нему утром, чтобы рассказать о приеме, и он, увидев ее страх, просто вынужден был проглотить собственный. Анджело знал, что бессмысленно умолять ее спрятаться. Этот рефрен и без того ни на минуту не смолкал у него в голове: спрятать ее, спрятать, спрятать. Ева отказывалась каждый раз. Сейчас уговоры тоже ни к чему бы не привели, поэтому он решил, что постарается взамен быть сильным – хотя бы ради нее.
– Чего ты боишься, Ева? Ты потрясающая скрипачка. Ты играла для тысяч. И уж конечно, сумеешь сыграть сегодня для гораздо меньшей аудитории.
Она спрятала лицо в ладонях, и Анджело пришлось сжать кулаки в карманах сутаны, чтобы не выдать собственную дрожь. Она боялась, что окажется единственной еврейкой в зале, полном немецкой полиции. Ровно по той же причине ему хотелось сгрести ее в охапку и запереть в монастыре.
– Я не хочу с ними делиться, – прошептала Ева. – Мой талант принадлежит мне. Мне и дяде Феликсу. Я не хочу их развлекать, не хочу дарить им радость или удовольствие. Будь моя воля, я бы плюнула им всем в суп, расколотила тарелки и отравила вино. Но не стала бы для них играть.
Анджело расхохотался, чтобы не расплакаться.
– И все-таки сыграй. Сыграй, чтобы потом стоять перед ними победительницей и знать, что тебя зовут Ева Росселли, а они рукоплещут еврейке.
Губы Евы дрогнули, приподнялись и наконец расплылись в улыбке. Не смущаясь ни временем, ни обстановкой, она присела перед Анджело в глубоком реверансе, а когда выпрямилась, на лице ее мерцала ухмылка.
– В тебе тоже есть немного чертовщины, мой белый ангел. Должно быть, я тебя заразила.
Она определенно его заразила. Заразила и изжарила до костей. За последний час Анджело постарел на десять лет. Сейчас он стоял у дальней стены, физически неспособный есть, пока она играет, хотя желудок и урчал от витающих в зале запахов. От приготовленного для него места за столом он вежливо отказался. Руки сжимали крест, глаза не отрывались от Евиного лица. Глядя на нее, он одновременно умирал от страха и трепетал от гордости. Хотел схватить ее и уволочь в безопасное место – и жаждал, чтобы весь мир услышал ее игру. Жаждал засвидетельствовать ее триумф над людьми, которые в лучшем случае повернулись бы к ней спиной, а в худшем убили на месте, если бы только узнали ее настоящее имя. Но они не знали. И Ева продолжала играть – ликующая и блистательная, могущественная и уязвимая; победоносная армия из единственного человека, чьи жертвы даже не подозревали, что покорены.
Но и эта битва подошла к концу. Ева опустила смычок и поклонилась, обозначая финал выступления. А затем, едва выпрямившись, безошибочно отыскала его глазами в толпе. Анджело отчетливо видел ее ужас, хотя она не переставала одарять аудиторию любезными улыбками, а потом спустилась с возвышения все с той же царственной осанкой. Капитан фон Эссен подскочил к ней, помог преодолеть последние несколько ступеней и под локоток отвел в сторону. Кажется, он горячо ее поздравлял. И неудивительно: Ева представила его в лучшем свете. Анджело видел, как он бормочет ей что-то на ухо, приблизив губы чуть ближе нужного, а она, напрягшись, с застывшей улыбкой качает головой. Фон Эссен склонился еще ближе, явно на чем-то настаивая, и Ева наконец приняла от него конверт.
Анджело захлестнула ярость. Горло под стоячим воротничком опалило огнем. Он взял себя в руки, прекрасно зная свое место и то, какого выученного раболепия ожидают от священника, однако не сдержал вздоха облегчения, когда капитан отступил в сторону и Ева двинулась мимо него к выходу. Она ни на секунду не переставала улыбаться, лавируя между блистательных гостей и ломящихся от еды столов, в паре улиц от которых голодал целый город, и с такой же улыбкой выплыла в гардероб, где оставила скрипичный футляр. Анджело немедленно вышел следом.
– Что он сказал? – спросил он едва слышным шепотом.
Ева заглянула за каждое пальто, шарф и угол и только тогда ответила:
– Грета настаивает, чтобы я осталась на ночь в отеле. Мне уже сняли номер. Капитан сказал, что я это заслужила. – Ева показала ему ключ и конверт, набитый банкнотами.
Ярость Анджело превратилась в адский костер.
– А что, он надеется к тебе присоединиться?
Ева бросила один взгляд на его лицо и тут же затрясла головой.
– Нет. Нет, правда, не думаю. Ты же видел в зале Грету. Я прекрасно представляю, на что он способен, но он никогда не распускал со мной руки.
– Не оставайся, Ева. Я ему не доверяю.
– Я тоже. Но не из-за приставаний. Меня тревожит другое.
Анджело вопросительно поднял брови.
– Мне кажется, сегодня в Святой Цецилии будет облава. Он знает, что я там квартирую. И не хочет, чтобы я возвращалась на ночь домой.
– Почему ты так решила? – Мысли Анджело уже бросились врассыпную, охватывая миллион разных вероятностей.
– Он что-то говорил утром в штабе… Что-то насчет вечерних мероприятий. Целый час висел на телефоне с подполковником Капплером. Я думала, он имеет в виду это. – Ева обвела рукой банкетный зал и свое платье. – Но сегодня в штаб приходил еще один человек, по фамилии Кох. Сегодня и трижды на прошлой неделе. По-моему, он один из лидеров squadristi[12].
Стоило Анджело услышать имя, как он выругался и перекрестился, а потом перекрестился еще раз, извиняясь за то, что сделал это одновременно. Иногда он боялся, что его вытурят из семинарии до рукоположения. Для священника он неприлично много сквернословил, хотя и винил во всем свое американское происхождение.
– Кох – печально известный охотник на евреев. Он уже несколько месяцев выслеживает монсеньора О’Флаэрти. Он и подполковник Капплер. Но почему Святая Цецилия?
– Вряд ли только Святая Цецилия. Скорее каждая церковь, обитель и монастырь в Трастевере.
– И ты уверена, что все произойдет именно сегодня?
– Капитан сказал, что мне лучше остаться в отеле, чтобы избежать «проблем». Я спросила, не может ли он просто вызвать мне такси, но он ответил, что сегодня в Трастевере будет неспокойно.
– Надо предупредить сестер, – кивнул Анджело. Вилла Медичи располагалась на приличном расстоянии от Трастевере и еще дальше от Ватикана.
– Во всех комнатах должны быть телефоны. Я слышала, как дамы восхищались этим в уборной. Похоже, им не терпелось подслушать разговоры друг друга. – Ева с готовностью протянула ему ключ, и Анджело уставился на него во все возрастающей тревоге.
– Мы попросим другой номер, – решил он внезапно. – Иди за мной.
Они вместе направились к стойке регистрации, но Анджело, не доходя до нее, замедлил шаги и опустил на запястье Евы предостерегающую ладонь.
– Лучше я, – шепнул он. – А ты постой здесь и притворись напуганной.
– Да мне и притворяться не надо, – пробормотала Ева.
Анджело вполне понимал ее чувства. У него самого бешено колотилось сердце в груди. Однако он лишь приветливо улыбнулся и кивнул консьержу, который немедленно поднес его руку к губам для поцелуя, видимо не уверенный, относится ли Анджело к числу важных гостей.
– Синьор, нам нужна ваша помощь, – произнес Анджело sotto voce[13] – Моя сестра остановилась в этом отеле. Она известная скрипачка и только что играла для гостей на званом вечере. Видите ли, она очень красива. – Здесь Анджело сделал паузу, как бы предлагая консьержу лично в этом убедиться.
Консьерж – низенький мужчина с лоснящимися черными волосами и аккуратными усиками – немедленно заглянул Анджело за спину, и глаза его слегка расширились.
– Да-да, я вижу, – пробормотал он неловко, точно не знал, полагается ли ему признать красоту сестры священника или вовсе воздержаться от комментариев по этому поводу.