,
Светлый Искупитель.
По земле босым ходил,
Нищий и раздетый.
Что за цену заплатил
За любовь ко мне Ты!
О, небесное дитя,
Горемыка сирый.
Сделала любовь Тебя
Самым бедным в мире…
Анджело молча сцеловал слезы с ее щек и губ. Любовь не сделала их бедными. Любовь сделала их богачами. Прямо сейчас они были аристократами – король удачи и королева судьбы, баюкающие своего крохотного принца мира. Анджело до сих пор не знал, где была Ева все это время и как она оказалась в бельгийской Бастони посреди артобстрела, однако сейчас это не имело значения.
Он ее нашел. И ни один человек на земле или ангел на небе не смог бы убедить его, будто чудес не существует. В кои-то веки Господь не безмолвствовал.
Глава 26Бастонь
Утром Анджело и Ева проснулись от хлопка парадной двери, грохота ботинок и чьего-то крика. Анджело, задремавший в кресле у кровати Евы, немедленно подскочил к двери в комнату, распахнул ее и вылетел на лестничную площадку.
– Марио! – послышался через секунду его исполненный облегчения голос. – Мы здесь! Поднимайся!
Ева с малышом глубже нырнули под одеяла, которыми укутал их Анджело. По лестнице простучали торопливые шаги, и Анджело рассмеялся от благодарности, когда Марио сгреб его в охапку. Оба заговорили разом, уверяя друг друга, что живы и здоровы. Лицо Марио было черно от копоти, форму усеивали брызги крови, да и в целом он выглядел так, будто пережил прямое попадание бомбы.
– Беттина – это та упорная старушка? Да, с ней все в порядке. Мы не могли к вам выбраться, потому что вход в госпиталь завалило обломками в человеческий рост. В соседнем с вами доме бомба угодила прямо в крышу. Надо было переждать. На улицах творился какой-то ад. Мы даже не могли выйти наружу, чтобы оттащить булыжники. – Марио потряс головой, словно пытаясь прояснить зрение, и устало потер глаза. Кажется, он до сих пор не мог поверить в увиденное.
– Привет, Марио, – тихо позвала Ева из угла, а потом невольно улыбнулась, глядя на его ошарашенное выражение.
Марио медленно подошел к кровати и с робким почтением опустился перед ней на колени. Анджело последовал за ним, не сводя взгляда с Евы. Губы его все еще дрожали от эмоций.
– Познакомься с Анджело Камилло Росселли-Бьянко, – прошептала Ева, приоткрывая ему личико спящего сына. – Рожденным в Рождество.
У Марио округлились глаза и пропал дар речи.
– Но… как? – выдавил он наконец, дав петуха на последнем слове.
– Когда двое людей очень любят друг друга, – насмешливо ответила Ева, – у них иногда появляются дети.
– Но… как? – повторил Марио и оглянулся на Анджело, который пожал плечами с таким видом, будто слова были здесь бессильны. После чего подтолкнул измученного друга к креслу и принес ему чистое полотенце, мыло и ведро воды.
– Умойся, Марио. А Ева пока расскажет нам свою историю.
И Ева рассказала им историю Пьера, мальчика из Бастони, чья мама убедила его прыгнуть с идущего в концлагерь поезда. Рассказала, каково лететь по воздуху, когда над головой свистят пули, а потом сознавать, что прямо здесь и сейчас ты выжила. Рассказала, как они наткнулись на дорожный указатель и поняли, что в Германии. А потом два дня прятались в церкви, пили из водокачки и питались ворованными облатками, пока их не обнаружил местный священник, дал нормальной еды и отправил, чистых и более прилично одетых, в соседний город – с указанием «найти отца Гирша».
Отец Гирш отправил их к отцу Гюнтеру в Густавсбург. Отец Гюнтер отправил их к отцу Аккерману в Бинген. Отец Аккерман отправил их к отцу Кунцу в Бенгель. Так они и продвигались к Бельгии – пешком или зайцами, полагаясь лишь на порядочность католической церкви, которая не всегда заслуживала доверия. Один из пасторов предостерег их от священника в следующем городке. Тот симпатизировал нацистам, а его брат занимал высокую должность в рейхе.
Из страны они выбрались в телеге, укрытые брезентом и щедро засыпанные навозом. Немецкий фермер запряг в нее мула и спокойно пересек границу между Германией и Бельгией, не вызвав ни у кого ни малейших вопросов. Высадившись на окраине Сен-Бита, они самостоятельно продолжили путь на юг, причем от усталости провели одну ночь в лесу, прежде чем совершить последний рывок до Бастони. В общей сложности дорога заняла три недели и двести сорок километров, а когда они наконец добрались до места, Еву два месяца безостановочно тошнило. Только не дождавшись вторых месячных, она поняла, что ее недомогание было вызвано не перенесенными тревогами и нагрузками, а беременностью.
– С тех пор я здесь и живу, – закончила Ева.
Прячусь. В окрестностях все еще рыщут немцы, хотя уже и не так много.
– А где Пьер? – спросил Анджело.
– Мы с Беттиной уговорили его эвакуироваться. Сейчас он вместе с друзьями.
– Это к лучшему, – кивнул Марио. – Когда я выбирался, то даже не представлял, что найду снаружи. Бомбы падали как дождь. Одна прилетела прямо в лазарет. Я в это время был на кухне – отошел к холодильнику за плазмой. Рядом находилась крохотная оранжерея, и меня выбросило на улицу через стекло. К счастью, приземлился я в сугроб, так что отделался парой царапин. Но сам лазарет загорелся. Мы сумели вынести нескольких больных, но большинство погребло под обломками.
– Ты потерял очки, – тихо заметил Анджело.
– Но и только. Одна из наших медсестер, Рене, погибла. До самого конца бегала внутрь за ранеными. И в последний раз не вернулась.
– Еще один герой, рожденный войной, – прошептала Ева. – Спасибо, Марио. За то, что пришел. И за дружбу.
Их взгляды встретились.
– Анджело никогда не терял надежды, – сказал Марио. – Был полон решимости найти тебя во что бы то ни стало.
– Он у нас человек большой веры, – пробормотала Ева и улыбнулась Анджело, который в течение всего рассказа не сводил с нее глаз.
– Человек большой веры, – подтвердил Марио.
На следующий день к городу подошла 3-я армия генерала Паттона, которая окончательно переломила ход битвы в пользу 101-й дивизии, пускай та и заявила, что вовсе не нуждалась в спасении. Возможно, так и было. Их окружили со всех сторон, этих бедных немецких ублюдков, и всыпали по первое число, как они того и заслуживали. Но была ли помощь Паттона необходимой или просто желательной, битва за Бастонь закончилась, фронт передвинулся, проделанный немцами опасный выступ в линии союзников выровнялся, а небеса расчистились, что позволило авиации сбросить провиант, эвакуировать раненых и извлечь из-под завалов тела погибших.
Осмотрев крохотного Анджело, Марио заверил его родителей, что с малышом все в порядке – и даже более того.
– Из тебя получится отличный доктор, Анджело, – заявил он серьезно, снова укутывая вопящего младенца. Осмотр тому явно не понравился.
Ева тут же забрала ребенка, воркуя и посмеиваясь над его недовольством, и унесла в соседнюю комнату покормить. Анджело проводил их взглядом. Его так и не покинуло чувство благоговейного изумления, а пережитое по-прежнему не желало укладываться в голове.
– Я об этом подумывал, – ответил он, оборачиваясь к Марио. – Но врачом я больше быть не хочу. Довольно с меня смертей, дружище. Камилло всегда говорил, что мы приходим на землю, чтобы учиться.
Думаю, я хотел бы стать учителем. Преподавать историю, чтобы мир не повторил своих ошибок. Путешествие Евы через Германию доказывает, что среди немцев тоже много хороших людей. Просто забитых и запуганных, как и все мы. Не итальянцам их судить. Они сами сражались на стороне Гитлера. Возможно, у них не было выбора. Но я иногда задумываюсь: что, если бы люди, которым не предоставили выбора, все же его сделали бы? Если бы мы выбрали не вступать в войну. Не терпеть издевательств. Не брать в руки оружие. Не преследовать ближних. Как бы все сложилось тогда?
Марио кивнул:
– Мы все были во власти Гитлера. Как и многие немцы, я полагаю. Он и его прислужники годами лгали миру, и никто не узнает всей правды – никто даже не сможет поверить в эту правду, пока война не закончится.
– Будем надеяться, этот момент недалек, – пробормотал Анджело. Он не представлял, как снова оставит Еву, но 101-ю дивизию перебрасывали из Бастони, и он обязан был уехать вместе с ней.
– Доктор Прайор рассказал генералу Маколиффу вашу историю, – с улыбкой ответил Марио. – Вы с Евой можете вернуться в Рим, как только они с малышом окрепнут для путешествия.
Анджело покачнулся от облегчения и спрятал лицо в ладонях.
– Благодарение Господу. Ты поедешь с нами?
Марио покачал головой:
– Надеюсь, я от вас не сильно отстану, но меня пока не отпускают. Армия без врачей как без рук, а я доброволец. И когда вербовался, обещал себе пройти войну до конца. Она все равно закончится – рано или поздно. И тогда я хочу увидеть правду своими глазами. Должен.
А тем временем в обрушенном лазарете, разбирая обломки и мусор после попадания бомбы, один из солдат наткнулся на скрипичный футляр – иссеченный, покореженный, присыпанный белым пеплом – и в недоумении уставился на него, гадая, что это такое. Затем щелкнул погнутой застежкой и увидел внутри скрипку, на которой чудом не было ни царапины.
– Эй, это разве не отца Анджело? – крикнул кто-то снизу.
Солдат пожал плечами и, снова защелкнув футляр, передал его товарищу. Тот немедленно выскочил из лазарета, в точности зная, где искать священника, который последние пять месяцев не расставался со скрипкой.
Закатный свет иссяк, на улицах зажглись огни. 20-я бронетанковая и 101-я воздушно-десантная дивизии готовились покинуть город на следующее утро, когда над разрушенными улицами разнеслась нежная музыка, и солдаты замерли и склонили головы, прислушиваясь. Эта мелодия, чистая и завораживающая, была вызвана к жизни женщиной, которая девять месяцев не держала в руках скрипки, а в последний раз играла перед залом, полным немецкой полиции.