Ева стояла на главной площади, тщательно укутанная от мороза, без остановки играла одно произведение за другим, и истерзанный войной город вновь освобождался благодаря ее музыке. Это был подарок солдатам, которые вернули ей Анджело, каждодневным героям нескончаемой войны. Рождественские гимны и колыбельные, сонаты и симфонии мягко согревали безжизненный воздух.
Осознав, кто она, мужчины выстроились вокруг широким полукругом. Толпу всколыхнул шепот:
– Это девушка, которую искал отец Анджело!
– Она сбежала от немцев.
– Он нашел ее здесь, в Бастони.
– Так вот чью скрипку он с собой возил!
– Это чудо!
Один изумленный шепоток дополнял другой, и вскоре история Евы и ее скрипки разлетелась по всей округе. Нежные завитки музыки пропитали льдистый туман, и «призрачный фронт» превратился в маленький островок рая, пускай и ненадолго. Анджело наблюдал за ней из верхнего окна выходящего на площадь дома, держа на руках маленького сына и жадно прислушиваясь к каждой ноте. Это было чудо. Одно из многих, выпавших на их долю, и провозвестник будущих, которым еще предстояло случиться до конца войны. Огонек свечи тихо отражался в висящем на стене кресте.
А Ева играла.
Эпилог
3 августа 1955 года
Признание: август напоминает мне о Маремме.
Мы никогда больше не возвращались в Гроссето или на пляжи Мареммы. Возможно, однажды мы отвезем туда наших детей и покажем им прибрежные заводи и розовых фламинго. Будем купаться в прозрачной воде, собирать шишки приморских сосен и забираться на скалистые утесы. Но я не знаю, смогу ли.
Теперь мы каждый август ездим на полуостров Кейп-Код, шутя между собой, что это тоже сапог, только поменьше. Останавливаемся в пляжном домике, едим пасту и лобстеров, я играю на скрипке. Кожа Анджело опять чернеет за считаные часы, а глаза кажутся синее самого океана, в то время как я лишь стараюсь не обгореть и не потеряться в мыслях, которые преследуют меня, точно длинные ноты на ветру.
Мы ищем жемчуг, воруем друг у друга поцелуи и ускользаем, чтобы заняться любовью, – вылитые подростки в заброшенной рыбацкой хижине. Август на море всегда делает мне немного больно, но это хорошая боль, необходимая агония. Вечный спутник жизни и радости, которые не настали для многих других. Иногда я слышу запах папиной трубки или далекие звуки Шопена – будто дядя Феликс напоминает мне, кто я. Мне по‑прежнему снится поезд. Видимо, мое подсознание так до конца и не поверило, что все позади. Я прыгнула, обманув смерть, и все же вынуждена прыгать по ночам снова и снова. Я ненавижу эти сны и после них всегда просыпаюсь с привкусом крови во рту, отчетливо ощущая запах мочи и пороха. Анджело никогда меня ни о чем не расспрашивает, зная все и сам. Просто обнимает крепче, и я прячу лицо у него на плече, вдыхая тепло его тела и выдыхая страх, потому что август напоминает мне и об Освенциме.
Папа покинул меня в августе. Согласно записям, которые скрупулезно вели немцы, его отравили газом в день прибытия в лагерь. Так поступали с большинством арестантов старше сорока, а папе было пятьдесят два. Дядя Августо и тетя Бьянко тоже погибли в газовой камере вскоре после приезда в Освенцим. Клаудия и Леви прошли первичный отбор, но затем им предложили доехать в грузовике до лагеря, который якобы располагался в десяти километрах от станции. Это была уловка, чтобы отсеять «ленивых». Их удушили вместе с родителями. Из примерно тысячи двухсот евреев, депортированных из Рима после октябрьской облавы, больше восьмисот были немедленно убиты. Из тех, кого допустили в лагерь, выжили одна женщина и сорок семь мужчин. Итого сорок восемь человек из двенадцати сотен.
Габриэль Ламонт, мать Пьера, не пережила ту последнюю зиму в Берген-Бельзене, хотя продержалась восемь месяцев, что было почти неслыханно. Мы с сыном столько не протянули бы. Вряд ли бы он вообще покинул мою утробу. К концу войны в лагеря было интернировано шестьдесят тысяч пленников, и в тюрьмах бушевал сыпной тиф. Британцы освободили Берген-Бельзен в апреле 1945‑го. Только тогда мир получил первое представление о зверствах, в которые никто не мог поверить. Я заставила себя взглянуть на фотографии. Это был мой долг перед теми людьми, за плечами у которых не стоял белый ангел и у которых не нашлось сил или возможностей для прыжка.
Мы с Анджело не остались в Италии, хотя на время вернулись во Флоренцию после войны. У нас была скромная светская церемония, к которой мы, впрочем, дерзко добавили собственные штрихи. Я по‑прежнему иудейка, а Анджело по‑прежнему священник. Некоторые вещи нельзя отменить, да мы бы этого и не хотели. Однако ему больше нельзя совершать религиозные таинства, и наш брак не признается католической церковью. Хотя я думаю, что он признается Богом, и для меня этого вполне достаточно. Никто больше не зовет Анджело отцом… кроме наших детей, а они обычно называют его Babbo. Это «папочка» по‑итальянски, а мы все‑таки italiani и останемся ими навсегда.
Сантино и Фабия хотели, чтобы мы поселились с ними во Флоренции. Хотели заботиться о нас и наших детях и снова быть одной семьей. В конце концов, вилла всегда была нашим общим домом, и сразу после войны они снова переписали ее на меня. Но есть чувства и воспоминания, которые лучше похоронить, свести до патины фотографий и отдельных эпизодов, выборочно всплывающих из глубин памяти. Нам нужно было построить жизнь, свободную от тени войны, нашего собственного прошлого и шепотков и домыслов людей, полагающих, будто они нас знают.
Мы жили во Флоренции, пока маленькому Анджело не исполнилось два, а Феликсу Отто, нашему второму сыну, полгода. Близнецы родились уже в Америке – двое славных мальчуганов, которых мы назвали Сантино и Фабио в честь прадедушки и прабабушки. К счастью, не убедив нас остаться во Флоренции, они согласились переехать с нами за океан.
Годы были к нам добры. Теперь уже я учу своих детей играть на скрипке, настаиваю на важности длинных нот и гамм, заставляю их читать точки и считать линейки и без устали напоминаю, что музыку у них не сможет отобрать никто. Они, конечно, не слушаются – как и я в свое время, – но когда они играют, я слышу, как над струнами встает вся моя жизнь и жизнь моей семьи. В этом дядя Феликс тоже оказался прав.
Анджело преподает историю и теологию в маленьком колледже на севере Нью-Йорка. Теперь он профессор Бьянко, и это звание ему идет. Но хотя он знает о религии больше, чем любой из известных мне людей, у него все равно остается миллион вопросов.
Я лишь улыбаюсь и качаю головой, когда он углубляется в хитросплетения догм или в очередной раз переживает разочарование в доктринах.
– Есть только две вещи, которые я знаю наверняка, Анджело Бьянко, – говорю я ему, как говорила уже десятки раз, но он все равно притворяется, будто заинтригован продолжением.
– Расскажи мне, – просит он. – Что это за вещи?
– Во-первых, никто не знает природы Бога, – отвечаю я, важно поднимая палец.
– А во‑вторых? – спрашивает он с блеском в глазах.
Я наставляю на него палец и грожу им, будто порядочная итальянская матрона, распекающая супруга. Однако голос мой нежен.
– А во‑вторых, я тебя люблю. Всегда любила и всегда буду любить.
– Для меня этого достаточно, о моя мудрая и лукавая жена, – шепчет он и стискивает меня в объятиях с такой силой, что я на мгновение задыхаюсь.
И для меня этого тоже достаточно.
От автора
Меня давно привлекал период Второй мировой войны, но я никогда не думала, что решусь написать книгу в декорациях той эпохи – из-за необъятности темы и масштабности задачи. Однако затем я наткнулась на статью об итальянских евреях, которых укрывало католическое духовенство, и, заинтригованная, начала копать глубже. И глубже. И глубже. Постепенно передо мной начала вырисовываться история, рассказать которую могла бы именно я. Хочется верить, что, зная свое прошлое, люди сумеют не допустить его повторения.
Вся историческая обстановка и события, невольными участниками которых стали Анджело и Ева, взяты из жизни. Конфискация у евреев золота, которое немцы затем просто забыли на виа Тассо, массовое убийство в Ардеатинских пещерах, облавы по всей Италии и работа подполья, укрывавшего еврейское население в обителях и монастырях, имели место в реальности. Множество священников, монахов и обычных граждан Италии ежедневно рисковали жизнями ради других, и я была искренне тронута и восхищена, когда читала об их самоотверженности. Да, это было страшное время, но оно выявило невероятную доброту и героизм тысяч людей. Для меня ужас войны меркнет в сравнении с их мужеством и отвагой. Восемьдесят процентов итальянских евреев пережили Вторую мировую – разительный контраст с восьмьюдесятью процентами их европейских собратьев, которым это не удалось.
Как и в случае с большинством исторических романов, Ева и Анджело были созданы мной специально для этой книги, однако по сюжету они встречаются с более чем реальными людьми. Американский врач Джек Прайор действительно работал в лазарете в Бастони во время Арденнской операции. Я подумывала сменить ему имя, но потом решила, что хочу хотя бы таким образом отдать дань уважения этому прекрасному человеку. Пьетро Карузо, начальник римской полиции, Петер Кох, глава беспощадного фашистского отряда, а также подполковник Герберт Капплер, глава гестапо в Риме, существовали на самом деле. Ирландский священник монсеньор Хью О’Флаэрти был настоящим героем и в годы войны спас шесть с половиной тысяч человек в Риме и его окрестностях. Раввин Натан Кассуто был духовным лидером флорентийских евреев в 1943 году, когда немцы оккупировали Италию. Его история одновременно вдохновляет и ужасает меня. Это был человек выдающих лидерских качеств и отваги, который прошел через Освенцим, только чтобы в феврале 1945 года погибнуть во время «марша смерти» от рук своих тюремщиков. На момент смерти ему было всего тридцать шесть лет, однако за этот недолгий срок он проявил столько силы, стойкости и благородства, сколько некоторым не выпадает и за всю жизнь. Я посвящаю эту книгу ему.