т. Брюль не думая отправит на тот свет человека, который станет ему поперек дороги, а потом он велит отслужить по нем молебен в католической и евангелической церквах… В следующем письме пишите обо всем, что вы видели и слышали. Уверьте, что Саксония еще не подписала договора, но что соблюдение этой формальности не имеет никакого значения… Брюль связан с Австрией и Францией, в этом нет ни малейшего сомнения… Если Фридрих не помешает им окружить себя союзными войсками, то он погибнет, а вместе с ним погибнет и прусское королевство…
Капитан долго еще пичкал Симониса различными сведениями, советуя ему и входя в малейшие подробности сообщаемого; затем он взял шляпу, простился с Симонисом и оставил его.
Разговор их длился больше часа. День был прекрасный, ясный; солнце еще было высоко, и Симонису не хотелось сейчас же сесть за стол и писать: он предпочитал отложить свою корреспонденцию до ночи… После недолгого размышления он взглянул в окно и, увидев, что капитан уже удалился, взял шляпу с намерением пойти осмотреть окрестности. Ему много говорили о фазаньем парке, заведенном Августом Сильным, в котором теперь жили два иезуита и несколько итальянцев.
Он шел не торопясь и прошел уже площадь второго этажа, как за ним открылась дверь баронессы: сердце ему подсказало, раньше чем он оглянулся, что это шла прелестная Пепита.
Действительно это была она; старая, глухая Гертруда, завернувшись платком, провожала ее. Симонис остановился, приподнял шляпу, чтобы иметь возможность лишний раз заглянуть в прелестные глаза, пропуская ее вперед. Баронесса ускорила шаги, взглянула на него и, поравнявшись с ним, после некоторого колебания, замедлила шаги, оставляя достаточно места Симонису, чтобы он мог идти с ней рядом.
Кавалер не осмеливался начать разговора; Пепита оказалась смелее его.
— Я очень рада, кавалер де Симонис, — начала она, понизив голос. — Признаюсь перед вами, — только не придавайте моим словам дурного значения и не приписывайте слишком многого себе, — вы возбудили во мне симпатию к вам!
Симонис покраснел, как рак. Пепита взглянула на него и расхохоталась самым очаровательным своим смехом.
— Эта симпатия дает мне повод предостеречь вас… Да, именно, предостеречь… Хотя я на вид молода и болтлива, как вы видите меня, но при дворе люди скоро старятся. Итак… как бы вам это объяснить?.. Моя тетка слишком любит пруссаков… ей это простительно… но я опасаюсь, что не слишком ли их любит капитан… Мне не трудно догадаться, чем вы здесь занимаетесь и зачем приехали сюда именно в настоящее время.
— Сударыня! Я не более, как путешественник! Никакой другой цели я не имею, кроме веселого препровождения времени и науки…
— Неужели!.. — и Пепита опять расхохоталась. — А что же значит то рекомендательное письмо, с которым вы приехали к тетеньке? Но не будем об этом говорить: я много вижу, хотя мои глаза еще очень молоды… Про нас говорят, что мы слепы… что мы так бешено веселимся, что не заметим, когда под нашими ногами провалится бальный паркет. Может быть… в этом есть доля правды, но есть люди, которые все видят, за всем следят и ничего не теряют из вида. С тетей ничего не случится, но за капитаном следят. Я это знаю, но предостеречь не могу… Да и что мне за дело!.. Но вас мне было бы очень жаль… если б вы попали туда, — тихо прибавила она, — откуда нельзя вырваться… Ох, очень трудно.
И она взглянула ему в глаза.
— Сегодня вы еще, быть может, находитесь вне опасности, но за завтрашний день я не ручаюсь… и мне вас было бы очень жаль…
Сказав это, она остановилась и, как бы испугавшись собственных слов, обеими руками закрыла рот, а затем, взяв за руку Симониса, живо прибавила:
— Слово рыцаря, что вы меня не выдадите!
— Я тогда считал бы себя подлецом!.. Клянусь вам!
— Итак, будьте осторожны!..
И с этими словами Пепита стремительно бросилась вниз по лестнице; Симонис остолбенел и не мог за ней следовать. Глухая старуха, проклиная молодость, старалась, насколько позволяли ей дряхлые ноги, поскорее сойти вниз за своей барышней, между тем как Симонис все еще стоял, как громом пораженный, и, наконец, в раздумье спустился с лестницы. Выйдя на улицу, он оглянулся; но экзальтированной девушки и старухи уже и след простыл: они скрылись за углом.
Это неожиданное предостережение, как и разговор с капитаном, заставили его так сильно призадуматься, что он не решался идти Далее. Не отличаясь особенной храбростью, но сообразительный от природы, Симонис имел привычку, прежде чем сделать что-нибудь, обдумывать каждую деталь и только потом решиться.
В душе он благодарил красавицу, но ее предостережение расстроило его план действий, и потому ему пришлось строго обдумать, как дальше поступать. Чтобы скрыть цель своего приезда в Дрезден, Симонис решил ссылаться на свое знакомство с Блюмли и на обещанную последним протекцию у Брюля. Это его наполовину успокоило. Для большей безопасности он считал нужным оставить старуху баронессу и переехать на другую квартиру, но в таком случае он лишился бы удовольствия встречаться с Пепитой. Голубые глаза этого прелестного ребенка слишком глубоко запали в душу юноши.
Ее последнее предостережение, исполненное такой отваги, еще больше привязывало его к ней. Что было делать? Пренебречь ли опасностью или избегать ее?
На этот раз он недолго думал о своей персоне, хотя и очень ею дорожил. Задавшись целью сделать карьеру, раз взявшись за дело, он считал своим долгом исполнить его в точности.
Согретый солнцем и проветрившись на свежем воздухе, Симонис вздохнул свободнее; предостережение Пепиты, брошенное ему на ступеньках темной лестницы, показалось ему пустяком, пустым страхом… Она, должно быть, нарочно преувеличила опасность! Все виденное им до сих пор отзывалось каким-то равнодушием и апатией, и казалось невероятным то шпионство, о котором ему сказала прелестная девушка.
Посоветоваться ему было не с кем.
Блюмли не принадлежал к людям, советами которых можно было бы воспользоваться; к тому же он не внушал к себе доверия? а довериться капитану, не зная его, казалось ему безумством.
Рассуждая таким образом, Симонис очутился на рынке, на повороте которого он заметил того молчаливого старика, который ехал с ним из Берлина в Дрезден. На этот раз старик был прилично одет и имел вид заслуженного чиновника, не менее тайного советника; его гордый взгляд, которым он на всех смотрел, свидетельствовал, что он считает себя много выше окружающих его людей. Он шел медленно, опираясь на палку с золоченым набалдашником, как человек, которому некуда спешить.
Старик останавливал свой взгляд на лучших домах улицы, на прохожих и время от времени машинально вынимал табакерку из кармана, нюхал испанский табак, а затем тщательно стряхивая следы его с жилета.
Эта загадочная личность, очевидно, заметила его и узнала в нем своего спутника; старик вперил в него глаза и, казалось, хотел к нему подойти. Симонис вспомнил, как гордый старик упорно молчал всю дорогу, не имея никакого желания знакомиться с ним, но из принципа быть со всеми вежливым и помня, что его учили не плевать в колодец, в надежде, что придется из него напиться, Симонис, проходя мимо, прикоснулся рукой к шляпе и, поздоровавшись с ним, продолжал свой путь.
Старик ответил поклоном гораздо вежливее, чем можно было от него ожидать и, ускорив шаги, догнал Симониса.
— Ну, как вы себя чувствуете после путешествия? — спросил он каким-то загадочным тонким голосом. — Как вам понравился наш Дрезден?
Удивленный Симонис отвечал, что чувствует себя отлично и что столица Саксонии, которую он почти не знал, кажется ему очень красивой.
— О, да, да! Мы, уроженцы Дрездена, можем похвастаться нашей столицей, — продолжал старик. — Мой дед и прадед жили в этом городе, и я здесь родился и безвыездно живу в нем… Только в последний раз, — при этом он понизил голос, — совершенно случайно мне пришлось побывать в Берлине… Нужно было навестить больного приятеля… Но, что хуже всего, — прибавил он еще тише и смущенно, — будучи чиновником, я уезжал, не спросясь позволения у моего начальства, и мне не хотелось, чтобы они знали о моем отсутствии… Это обстоятельство заставило меня заговорить с вами… Надеюсь, если мы встретимся где-нибудь в обществе, вы не проговоритесь о том, что мы вместе ехали из Берлина, и этим не выдадите меня головой.
— О, что касается этого, можете вполне положиться на меня, — смеясь ответил Симонис. — К тому же, я не имею чести с вами быть и знакомым… почти ни у кого не бываю, а потому наверное нигде вместе не встретимся. Скорее остальные наши спутники…
— Эти последние не страшны! — расхохотался в свою очередь и старик. — Те принадлежат к совершенно другому слою общества: ремесленник, актриса… с ними я нигде не встречусь и на этот счет совершенно спокоен.
— Ну, а насчет меня тем более, — ответил Симонис.
— Вы долго намерены здесь оставаться? — спросил старик. — Смею узнать цель вашего приезда?
— На первый вопрос ответить довольно трудно, — сказал Симонис; — что касается второго, то вы сами легко можете догадаться. Я молод и ищу занятий. Мне не посчастливилось в Берлине и — почем знать, — может быть…
— У вас есть здесь знакомые?
— Да, соотечественники, — ответил Симонис. — Я швейцарец, и нас везде можно найти. Наша прелестная страна небогата, республиканский образ правления лишает нас двора, и наша молодежь вынуждена искать себе службы по всему свету.
Старик слушал с вниманием.
— Да, да! — сухо ответил он. — Наш двор многочислен, а его превосходительство, первый министр, живет, как монарх: найдется и для вас место… Вы, верно, обладаете познаниями…
— Молодостью, силой и охотой трудиться! — ответил Симонис.
В разговоре они незаметно приближались к фазаньему парку и находились уже посреди рубежа, отделявшего город от леса, как из боковой улицы показался капитан Фельнер и от удивления, что встретил Симониса, идущего вместе со стариком, поднял обе руки кверху.