– Обижаете, – Леший демонстративно выпятил нижнюю губу. – Неужто доверять мне перестали, Виктор Назарович?
Камаев резко обернулся. Отпущенная им занавеска колыхнулась и вернулась на прежнее место. Леший невольно отшатнулся от того мертвого взгляда, каким наградил его чекист.
– А я никогда и не говорил, что доверяю тебе, – Камаев шагнул вперед. – Ты стучишь мне потому, что за шкуру свою трясешься, Леший. Боишься, что я в любой момент могу тебя к стенке поставить. А то и прямо тут пристрелить. Без суда и следствия. Какое же это доверие?
– Ну, зачем вы так, Виктор Назарович?.. – уркаган нервно хихикнул, но предпочел еще дальше отступить назад. – Я же с вами, как со своим, можно сказать. От чистого сердца... Я же понимаю, что вы...
– Ну хватит! – резко оборвал его Камаев. Он задвинул стул на прежнее место. – Что ты там говорил насчет Графина.
– Я говорил, что ему местонахождение Рекрута пока неизвестно, – быстро затараторил Леший. Он будто бы опасался, что чекист снова вернется сейчас к неприятной для него теме. – Хотя и Митяй, и Бурый, и все остальные уже землю носом роют. Выйдут на след Казанцев, и такое начнется! Месить будут друг дружку почем зря! Это уж дело верное. Я точно знаю, Виктор Назарович... Вот и выходит, что мне от нашего с вами сотрудничества прямая выгода. Убрать Рекрута по-тихому – и все концы в воду. А вы говорите...
– Рекрут еще не назначил встречу Графину?
Камаев, казалось, был глубоко погружен в собственные мысли и слушал информатора вполуха. Фиксировал основное, а остальное отметал, как ненужную шелуху. Под расстегнутой кожанкой чекиста просматривалась бирюзового цвета рубаха. Кобуры на бедре не было, но Леший не сомневался, что револьвер находится при Камаеве. Возможно, за поясом. Или в кармане.
– Пока еще нет.
– А что так?
Леший пожал плечами.
– Это мне неведомо, Виктор Назарович, – глухо ответил он. – Но думаю, Рекрут присматривается, оценивает обстановку. Вероятно, он еще и с местными жиганами не сносился. Ждет, одним словом. Однако долго ждать он не будет. Не сегодня, так завтра о себе заявит. Непременно заявит.
Камаев окинул информатора долгим взглядом с головы до ног, затем отвернулся и снова прошел к окну. Двумя пальцами сдвинул занавеску в сторону. Леший чуть приподнялся на цыпочках, в надежде узнать, на что же все-таки взирает чекист, но кроме отраженного в стекле света уличных фонарей ничего не увидел.
Камаев долго молчал. Уркаган не двигался с места. Чтобы уйти, ему нужно было дождаться, пока Виктор Назарович отпустит его.
– Ну, а что в ваших рядах? – спросил чекист после паузы.
Леший не сразу нашелся с ответом.
– А что «в наших рядах»? – переспросил он.
– Никто не надумал еще переметнуться на сторону жиганов? – уточнил Камаев, не поворачивая головы. – Я слышал – у себя в Казани и в Ярославле Рекрут быстро воров старой формации к ногтю прижал. Многие и противиться не стали.
– У нас тут Москва, – с гордостью ответил Леший и даже слегка выпрямился. – Тут самые авторитетные «иваны» собрались. Нам под жиганов прогибаться западло.
– А под ЧК, значит, не западло?
В голосе Виктора Назаровича прозвучал неприкрытый сарказм, но Леший предпочел не заметить его. Или попросту оставил без внимания. Впрочем, Камаев и не настаивал.
– Ладно, – жестко произнес он. – С Рекрутом и дружками его казанскими я разберусь. Сегодня же и разберусь. А для тебя, Леший, у меня еще одно задание есть. Никифора Богатырева помнишь?
– Муромца-то? – информатору вновь приходилось вести беседу со спиной Камаева. Это слегка раздражало. – Как не помнить? Первый душегубец на Москве был. С Графином они сызмальства корешились. Тертый мужик. Это ж он в девяноста восьмом главного обер-полицмейстера Москвы уложил. В сквере. Сунул перо в бок, и поминай как звали...
Леший осекся на полуслове. Понял вдруг, что совсем не тех откровений ждал от него чекист. И вопрос свой не из праздного любопытства задал. О том, что Никифор-Муромец не так давно в сотрудники ЧК подался, поставив жирный крест на собственном прошлом, уркагану, конечно, было известно.
– А что с ним не так, Виктор Назарович? Вы чего об нем знать-то желаете?
– Убили товарища Богатырева, – спина Камаева напряглась. – Третьего дня в Ильинском переулке застрелили. В спину. Я хочу знать, кто?
– Так это... – информатор замялся на пару секунд. – Может, ваши? Про прошлые подвиги Муромца пронюхали и...
– Нет, – отрезал чекист. – Это не наши. Это кто-то из вашей братии с ним поквитался. И ты выясни, Леший, кто это сделал. А как выяснишь, позвони.
Последняя фраза Камаева недвусмысленно давала понять уркагану, что на сегодня он может быть свободен. Леший попятился к двери.
– Хорошо, Виктор Назарович. Я попробую. А с Рекрутом-то что?
– Это уже не твоя головная боль.
Камаев не обернулся от окна даже после того, как дверь двести тридцать первого номера закрылась с глухим стуком. Чекист продолжал все так же мрачно и сосредоточенно рассматривать освещенную улицу из-за слегка сдвинутой занавески.
Москва. Трактир «Ниглинский»
– Присаживайся, отец. Тут и поговорим, – Рекрут снял с головы «восьмиклинку» и небрежно набросил ее на конусообразный выступ спинки стула. Затем сел сам и расстегнул пальто. Подал знак половому. – А что? Место тут хорошее, тихое, уютное. Не то что у тебя в забегаловке. Там пальба одна.
Шмель усадил за стол старика-майданщика и разместился по левую руку от него. Скупо усмехнулся шутке. Резо занял место рядом с Рекрутом. Двое других жиганов, один казанский и один ярославский, расположились за соседним столиком. По сигналу Рекрута появился половой – молоденький парнишка со спутанными нечесаными волосами – и замер рядом с их столиком.
– Принеси нам винишка, малой, – не глядя, бросил ему Рекрут.
– И пожрать чего-нибудь, – поспешно добавил Шмель.
– Чего откушать изволите?
– Вот хлюст! – Шмель расхохотался и хлопнул ладонью по столу. – И где только слов таких поднабрался? «Откушать», «изволите». Я же тебе говорю, пожрать дай. Все равно что, лишь бы сытно было. Усек?
– Сделаем.
Пацан бегом кинулся в сторону кухни. Резо вынул из-под куртки «наган» и положил его рядом с собой на стол. Внимательно огляделся. Трактирчик явно не пользовался повышенным вниманием со стороны столичной публики. На любой из казанских малин контингент был куда как пристойнее. На внутреннее убранство трактира и подавно без слез не взглянешь. И главное – ни одного женского лица. Все сплошь пропитые мужицкие рожи.
– Теперь к делу, – Рекрут тем временем впился взглядом в иссушенное морщинистое лицо старика. – Надеюсь, ты уже уяснил, отец, что шутки шутить мы ни с кем не собираемся. Сам все видел. Пленных и раненных не берем. То есть не хуже красноперых в семнадцатом году работаем. А тебя я в живых оставил с единственной целью...
Старик не дал Рекруту договорить. Робко ощерив рот в беззубой улыбке, он прошамкал одними губами:
– Да уж, знамо дело, зачем пощадил. Не из доброты душевной. Никак посланьице кому передать со мной надо?
– Верно, – не стал отрицать Рекрут. – А ты сметливый, отец! Это хорошо. Не ошибся я в тебе, получается, – жиган выдержал небольшую паузу. – А с посланием я тебя не к кому-нибудь, а к самому Графину отправить намерен. Передашь ему так, – обе тяжелые ладони Рекрута опустились на стол. – Завтра вечером буду ждать его и пристяжь евонную на малине у Шептуна. Это что за Хитровым рынком, в Лебяжьем переулке. Да он и сам знает, где это.
– Знает-знает, – майданщик уже не выглядел таким напуганным, как после стрельбы в собственном заведении. Понимал, что сейчас над ним расправы уж точно не будет. – Это местечко и мне ведомо. Жиганская эта малина. Там не сам Шептун, а один человечек по кличке Рябой всем заправляет.
– Да ты просто кладезь информации, старик! – восхищенно присвистнул Рекрут. – Видали, ребята? Все-то он про всех знает, обо всем с лету догадывается. Видать, опыт богатый за плечами?
– Да уж немалый, – подтвердил майданщик.
Парнишка-половой принес две бутылки красного вина и снова скрылся в кухне. Резо поочередно сорвал с них пробки, после чего одну передал жиганам за соседний столик, а вторую лихо разлил по стаканам. На три порции. Плененного старика дармовой выпивкой никто угощать не собирался.
Рекрут первым опустошил свой стакан. Залпом и без остатка. С глухим стуком поставил его на стол. После проведенного налета казанский жиган чувствовал себя заметно уставшим и опустошенным.
– Закажи еще бутылку, Резо, Солоуха помянем, – запоздало вспомнил он. – Такого пацана правильного замочили, суки! Ну, да ничего, – Рекрут встряхнул головой. – Все там будем. Такая уж карма у нас.
После этого он вновь сфокусировал взгляд на старике.
– Еще скажешь Графину, отец, что если он не хочет лишней пальбы да жертв бессмысленных, пусть со своей кодлой без оружия является. Поговорим мы с ним по-людски, зря обижать не будем. Слово жигана даю! Ну а коли он вздумает фортель какой выкинуть или чересчур рьяно переть на нас будет, так ты передай, я для него ту же судьбу, что и для Гуцула приготовил. Если не всех скопом, так по одному отстреляем. От своего не отступимся!.. Запомнил, отец?
Некоторое время старик напряженно молчал. Осмысливал услышанное. Сетка мелких морщин на его покатом лбу слегка подрагивала от напряжения.
– Я тока не совсем понял, Рекрут, – нараспев протянул майданщик, щуря маленькие поросячьи глазки, – ты для чего Графину встречу назначить хочешь? Чтобы он тебе в ножки поклонился? Так, что ли?
– Так, отец, так, – жиган откинулся на спинку стула. – И не только Графин, но и вся его кодла. Слово в слово можешь и передать.
Интерес к плененному старику был утрачен, как только половой водрузил на стол большую бадью с рисом и ароматно пахнущее блюдо с куропатками. Шмель плотоядно облизнулся.
– Самое лучшее, – горд