Через час получилось то, что… получилось. Нечто наукообразное, но вполне удобоваримое. А главное, «это» можно было трактовать и так и сяк. А что еще надо, чтобы ему не мешали работать по собственному плану? В заключение Муромцев выдал:
«Учитывая фактор суггестии, а также то, что гибридам-рептилоидам в некоторых частотных полях сложно удерживать человеческую форму, они переходят в четвертое измерение. Поэтому им важно создать такую линию голубой крови и тела, чтобы не отличаться от человека и передвигаться, не привлекая внимания, как делали это люди-игуаны в Древней Мексике. Вполне возможно, что и молодой лось с видеопленки наружного наблюдения на объекте № 34 мог быть видоизмененным профессором Тортошиным или кем-то из его подручных».
Последнюю фразу Муромцев приписал из чистого озорства, но ничего с собой поделать не мог. Натура такая. Он удовлетворенно вздохнул. Пусть теперь генерал либо с треском увольняет его, либо глотает горстями анальгин от головной боли.
Ровно в 16.00, на четверть часа раньше обещанного срока, Муромцев сидел в кабинете Сургутова и наблюдал за тем, как тот то и дело морщится и хватается за лоб, читая его «Докладную записку». Наконец, генерал в сердцах разорвал бумагу и швырнул обрывки на стол.
— И ты хочешь, чтобы я всю эту галиматью изложил Директору? Через час у него Совещание, приглашены все начальники управлений и отделов со своими заместителями. Речь, в частности, коснется и происшествия на Лосином острове. И что я ему доложу? Он первый меня на смех и поднимет. Потому что завтра у него Совбез. И ему отчитываться уже у президента. А выглядеть перед ним полным идиотом, как мне перед директором, а тебе передо мной, в отличие от нас, ему ой как не хочется.
— Ничего, президент у нас умный, поймет. Он масштабно мыслит. Да и директор тоже. Они же оба стратегические разведчики и аналитики, а тут — дело будущего, с обычными мерками к нему не подойти, — ответил Муромцев. И добавил: — А вы тогда вообще ничего не говорите. Или скажите, что всё — в работе. Результаты последуют в ближайшее время.
— Ты же знаешь, как наше руководство любит конкретные сроки, — тяжело вздохнул Сургутов.
— Срок — до очередного полнолуния, — вновь посоветовал Муромцев. — Это даже в масть будет, поскольку вся история сильно отдает чертовщиной.
— Иди ты знаешь куда! — побагровел генерал.
— Знаю. Но не пойду. Мне ведь надо еще Буданову разрабатывать, а ваше предложение с этим поручением как-то не сочетается, — невинно отозвался подполковник.
Сургутов, когда слышал что-нибудь смешное, быстро менял гнев на милость. Муромцев давно знал за ним эту особенность и пользовался ею.
— Ладно, с тобой не поспоришь, — сказал генерал. — Придумаю, как выкрутиться. А пока иди.
Петр Данилович двинулся к двери, но услышал:
— Погоди-ка. Когда собираетесь помянуть Боброва и Лепехина? И где?
— Сегодня, в восемь часов в кафе «Элефант».
— Если сумею выбраться — приду.
…Кафе «Элефант» называлось так по аналогии с «Семнадцатью мгновениями весны». Находилось оно около Лубянки, в одном из двориков. Было маленьким и неприметным, но зато очень уютным, а держал его один из бывших сотрудников ФСБ, да и работали там, от официанток до шеф-повара, все свои. Чужим вежливо отказывали: «Мест нет, сегодня спецобслуживание». Можно было спокойно выпить, поговорить и отвести душу.
Сейчас «Элефант» был оккупирован в основном подразделением Муромцева. Тринадцать человек, чертова дюжина. Майор Кареев, капитан третьего ранга Холмогоров, четыре старших лейтенанта — Кузнецов, Лобидзе, Родионов, Губайдулин, пять просто лейтенантов — Маркарян, Отрошенко, Штокман, Трынов, Капустин и один штатский — Федосеев.
Поминали Боброва и Лепехина из граненых стаканов, по-русски, хотя группа Муромцева состояла из людей разных национальностей. Да это и не важно, главное, что их действительно накрепко объединяло — любовь к России и служба.
У Муромцева как раз сегодня наступил тот редкий случай, когда ему очень хотелось напиться. Он пьянел наравне с другими. Сам же все больше молчал, наливаясь водкой, а когда к нему обращались с каким-либо вопросом, порой просто не слышал и не отвечал, погружался все больше и больше в себя. Ему было хорошо и плохо одновременно.
Муромцев, улучив момент, увел Алексея к угловому столику. И там спросил:
— Ты это всерьез говорил насчет Тортошина и Ирины?
— А я никогда не шучу, когда дело касается… дела.
Он тоже был пьян.
— У них был бешеный интерес друг к другу, это я сразу заметил, — добавил Федосеев.
Глаза Муромцева стали наливаться кровью.
— А в морду? — предложил он.
— Ты только на это и способен. А от правды хочешь голову в песок спрятать?
Почуяв неладное, вмешался Кареев. Что-то сказал, налил, выпили. Забыли. И майор увел их обратно к сдвинутым в центр «Элефанта» столикам. В конце вечера появился Сургутов со своими полковниками. Но Муромцев это уже смутно помнил. Кажется, он даже не дослушал поминальную речь генерала. Незаметно выбрался из «Элефанта».
А вот как он оказался возле подъезда Ирины — тоже представлялось загадкой. Но стоял там, покачиваясь и нажимая на кнопку домофона, с бутылкой текилы и букетом темно-бордовых роз.
— Кто? — услышал, наконец, Муромцев ее голос.
— Негр в авто. Такси вызывали?
— Нет.
— Странно. У меня записано.
— Ошибка.
— Быть не может. Вы ведь Ирина Буданова?
— Петя, отвали. Я тебя уже давно из окна заметила. Как ты на несчастных прохожих и на фонарные столбы натыкался.
— Значит, ждала?
— Иди ты… дальше.
— Меня уже сегодня туда посылали. Да я не пошел, тебя выбрал.
— А почему?
— Не знаю. Люблю, наверное.
Наступило минутное молчание. Потом Ирина произнесла в домофон всего одно короткое слово:
— Входи.
И металлическая дверь, щелкнув, открылась.
Утром по давней привычке он проснулся очень рано. А еще оттого, что находился словно в нежном и сладком плену: ее голова покоилась у него на груди, рука сжимала плечо, круглое колено упиралось в живот. Но это был тот плен, о котором он мечтал с юности. Скомканное одеяло лежало на полу, вместе со сброшенной в одну кучу ее и его одеждой и бельем. В спальне горели торшер, настольная лампа, бра на стенках. Судя по всему, у них не было возможности ни выключить свет, ни раздеться как следует.
Петр осторожно, чтобы не разбудить Ирину, выбрался из цепких объятий, накинул на себя что-то, укрыл ее одеялом. Прошел через гостиную на кухню. Начал заваривать кофе. Из холодильника вытащил бутылку боржоми, налил и выпил. Мозг включился в работу, а мысли в голове уже стали отплывать от любовного берега и дрейфовать в сторону служебных дел.
«Итак, — подумал он, — что мне сегодня предстоит сделать в первую очередь?». В этом неспокойном предштормовом море, по которому он сейчас плыл, впереди виднелся темный скалистый утес, напоминающий очертаниями указующий Чертов палец в Крыму — Профессор Мориарти. Это главное. Но встреча с ним, предположил Муромцев, предстоит еще не скоро. И произойдет она, скорее всего, внезапно. Однако готовиться надо заранее, причем к самому неожиданному. И худшему.
Сегодня должна быть готова медэкспертиза. Может быть, она даст какую-то ниточку — отчего умерли люди в Лосином острове? И снова обязательно съездить туда. Бывает, что повторный осмотр места преступления приносит больше пользы, чем первичный. И даже третий раз не повредит, и четвертый, и пятый.
Далее. Фигуры более мелкие, но необходимые для проявления негатива в этой черно-белой пленке. Сопутствующий «товар». Во-первых, надо еще раз встретиться с Фуфановым и как следует прижать его. Откуда Гринев и Чохов узнали код сейфа, и каким образом у них оказался слепок с ключей? Во-вторых, этот мутный надзиратель из Лефортова, Чекасин. Он уже лишнюю неделю на свободе ходит. Хватит. Все равно наружка ничего не дала. Нужно немедленно брать его.
И всеми силами продолжать искать Егоршина. Даже его тень. Даже тень тени.
Петр услышал, как Ирина прошла в ванную и включила воду. Подумав, он решил, что душ надо принимать вдвоем. И отправился следом.
…За завтраком, сидя в одном из тесных для него халатиков Иры и хрустя поджаренным хлебцем, Муромцев задал пустой вопрос:
— Ты была счастлива с Валентином?
Она, разумеется, не ответила. Но зато сама спросила:
— А где ты был все это время?
Сказать на это ему тоже было нечего. Ирина продолжила:
— Когда ты в девяностом исчез, я не знала, что и думать, что, вообще, делать. Я была семнадцатилетней и, признаюсь, души в тебе не чаяла. А ты… поступил, как настоящая свинья. Как хряк бельгийской породы.
— Не будем устраивать семейных сцен, — пробормотал он. И виновато добавил: — На то были серьезные причины.
— Да слышала я про вашу дуэль! — возмутилась она. — Ничего умнее придумать не могли!.. Два придурка. Нет чтобы спросить у меня.
— И кого бы ты выбрала?
— А ты не догадываешься?
— Нет, — сказал он и солгал.
— Тебя, Петя, конечно.
— Но зачем же ты тогда за него вышла замуж?
— А так просто. И он был очень настойчив. В отличие от тебя. Ты — в кусты, а он — на штурм крепости.
— «В кусты», — повторил Петр. — Обидно слышать. Я ему слово дал. И он мне тоже, перед поединком. Проигравший — уходит. А это уже дело чести. И дрались мы, между прочим, на боевых колющих шпагах, без защитных колпачков. И еще неизвестно, чем бы все это могло закончиться. Валентин, кстати, мне плечо проткнул. Хочешь, покажу шрам?
— Да я уже видела, ты ночью хвастался.
— Да? — удивился он. — Не помню. Получается, ты жила с Валентином как бы по принуждению? Как же так, все считали вас идеальной парой? Тот же Федосеев уверял, что вы были, как голубок с горлицей.
— Нет. Мы только делали вид счастливой семьи. Для других. Для наших родителей, друзей. Так положено. Но на самом деле… И я, и Валентин давно поняли, что наш брак — ошибка. Но знаешь, как трудно в этом признаться, особенно себе?