Пленарные заседания
Это не было "игрой в парламент", пленарные собрания, -- когда собирались все члены Комитета, наркомы и чиновники соответствующих вопросу повестки ведомств. Но и не было в этом зрелище ничего утешительного. Напротив... После каждого собрания оставался неприятный осадок: особенно резко подчеркивалось, бросалось в глаза отсутствие у г. г. Наркомов искреннего желания "отчитываться" перед этим своеобразным парламентом или отвечать на его настойчивые вопросы, например, о размерах голода, о мероприятиях власти в деле сложения налогов или приведения в порядок транспорта. Парламент при диктатуре всегда невыгоден для стороны общественной: он лишний раз подчеркивает неравенство сил... Ведь тягостно было иногда сидеть даже в залах Таврического дворца, когда надрывались в красноречии члены Государственной думы, отлично сознавая, что одним жестом царского пальца Думе будет указано ее надлежащее место... Но тогда -- как принято было говорить -- Дума использовалась "как трибуна". У членов Комитета не было ни малейшего желания таким путем отвоевывать себе трибуну. Она была им -- ни к чему. Зачем же устраивались эти собрания? Да, прежде всего, для самих членов Комитета, которые должны были ведь отвечать морально и политически за "линию" Комитета и его действия. А, кроме того, была надежда, что таким открытым путем легче сгладить -- для обеих сторон -- те психологические трудности, которые нагромоздились за четыре года господства диктаторов. Минутами казалось, что обе стороны обстоятельствами дела притягиваются к действительному сговору и взаимному пониманию. Этой иллюзии содействовала и дипломатическая ловкость Каменева, проявлявшего, по общему отзыву, большой такт, вплоть до той минуты, когда этого такта уже не понадобилось...
Бывали на этих собраниях иностранные журналисты. Об их присутствии особенно заботился Каменев. Забыл он только предупредить их об опасности посещения ими последнего пленарного заседания Комитета 28-го августа, когда прибывшие на его журналисты были схвачены чекистами вместе с членами Комитета... Никогда не забуду выражения лица американского журналиста, который тыкал в лица чекиста часы и кричал по-английски: "Если через 15 минут вы меня не освободите, Америка объявит войну России". Несмотря на трагизм момента, эта сцена доставила всем наблюдавшим ее искреннее веселье. Опасность "объявления войны Америкой" оказалась так велика, что его, действительно, сейчас же отпустили. Не знаю, описал ли он потом этот "роспуск комитетского парламента" оравой чекистов человек в сто...
В этих пленарных собраниях следует отметить еще одно наблюдение. Немудрено, что на запросы Комитета неохотно отвечали полновластные диктаторы: кто смел вмешиваться в их распоряжение Россией? Но столь же неохотно отвечали и чиновники; так, чрезвычайно остро реагировал чиновник Центр. стат. управления, г. Пашковский, когда члены Комитета, экономисты, прижали его и стали доказывать неверность и тенденциозность показываемых им цифр о размерах голода и посевной площади. Диктатура развращает людей и приучает их к келейности, к охране своего ведомства от "постороннего" глаза. Не думаю, чтобы и теперешние спецы особенно стремились к "гласности", к контролю, к чистке и проветриванию их бюрократических клоак воздухом везде сующей свой нос общественности... То ли дело, сам себе господин, особенно, при умении ловко провести другого такого же господина, повыше стоящего. И очень не скоро разделается Россия с этими нравами даже и при установлении наверху учреждений формальной демократии.
<...>
Теперь мне остается рассказать о центральном пункте жизни Комитета -- о сборах его делегации за границу, о замечательных прениях и препирательствах с наркомами, -- главным образом, с покойным Красиным, -- при выработке инструкций ей и, наконец, о смерти Комитета из-за этой самой "делегации". К этому пункту прилегает также история сугубой заботливости Каменева по части ознакомления членов Комитета с зарубежной прессой, с "позицией г. Милюкова" и т. д. Сделавшись членами Комитета, мы получили возможность читать передовые "Последних новостей" и некоторых других зарубежных газет, вырезки которых нам любезно доставлял Л. Б. Каменев... Нужно все-таки надеяться, что "тонкий дипломат" и сам не верил, что столь явной провокацией он в нужный момент "поймает сочувственников зарубежному белогвардейству", как писала потом советская пресса. Провокация была настолько груба, что даже чекисты не очень настаивали на нашей вине, найдя затем, при обыске, эти вырезки.
Делегация
Конец эпопеи о совместной работе с большевиками на основе добровольно принятой обеими сторонами конституции хотелось бы описать с особым спокойствием и беспристрастием, -- как и подобает в отношении к прошлому, будившему сложные чувства и еще более сложные размышления.
Мне уже приходилось говорить, что центральным пунктом работы Комитета и основой его надежд должна была явиться посылка делегации за границу. Быть может, теперь это обстоятельство не стало бы таким сенсационным событием, каким было тогда; ведь в 1921 г. большевики и остававшиеся под ними русские граждане еще не были вхожи в апартаменты Европы и Америки: блокада отделяла Россию от остального мира полностью... Стоял, поэтому, вопрос, -- как отнесутся в Европе к этим "соглашателям", слившим свою судьбу -- в гражданской войне -- с судьбами Внутренней России... Сложность положения значительно увеличивалась еще и тем, что этим посланцам предстояло встретиться в Европе не только с иностранцами, но и с русской эмиграцией, об отношении которой к оставшимся в России мы хорошо знали, несмотря на блокаду. Ведь это отношение изменилось лишь теперь, после стольких переживаний. Тогда -- это была другая сторона гражданской войны, еще не остывшая, еще не различавшая оттенков и направлений в недрах "вражеского лагеря", -- Советской России. Эту сложность понимали мы хорошо; также хорошо понимали ее и большевики, что в особенности сказалось при выработке для делегации инструкции. Нам и тогда уже было ясно, что -- в случае чего -- большевики воспользуются именно этой сложностью и на ней разыграют свою игру. Наша "игра" должна была состоять поэтому в величайшей осторожности и в том, чтобы не дать им зацепиться хотя бы за малейший уклон нашего поведения в сторону от основной задачи. Все члены Комитета отлично понимали, какое решающее значение имеет выпуск заграницу делегации для взаимоотношений обеих сторон.
Комитет долго и старательно подбирал прежде всего личный состав делегации. Разнокалиберный состав его не мог, конечно, сделать этот выбор с большим единодушием: людей с бесспорной для всех авторитетностью в России всегда было мало, -- если они вообще были... После жарких дебатов и перестановок установили, наконец, ее состав. Конечно, прежде всего должны были войти инициаторы всего этого дела: ответственность делегации была огромна, -- им и надо было взять ее на себя. H. M. Кишкин решительно отказался ехать за границу по соображениям и личным, и общественным. Он до 1921 года непрерывно сидел по тюрьмам, здоровье его было сильно расшатано, сердце работало плохо. А кроме того, кто-нибудь из инициаторов непременно должен был остаться во главе Комитета, чтобы держать связь с делегацией и с властью именно в том духе, как это было нужно. Выбрали, поэтому, двух других инициаторов, С. Н. Прокоповича и меня. Один должен был ведать всей экономической частью пропаганды заграницей, а другая -- как член Лиги спасения детей (тогда уже скончавшейся), -- вопросом о детях голодающих губерний. Совершенно бесспорным членом делегации оказался покойный граф Л. А. Тарасевич: его тесные связи с медицинским миром за границей были всем известны. От кооперативов вошел глава Московского народного банка М. П. Авсаркисов, затем дочь великого отца А. Л. Толстая, имя которой в связи с квакерскими организациями также могло быть полезно при сборах пожертвований.
Эту пятичленную делегацию надо было возглавить лицом и именем, лояльность, корректность, беспристрастие и известность которого за рубежом были бы вне сомнений. Долго выбирать не пришлось: лучшим главой делегации -- и даже по признанию власти -- был, конечно, бывший председатель второй Государственной думы, Федор Александрович Головин. Эту тяжелую обязанность он и принял на себя с "тяжелым сердцем" -- как говорил он сам, -- но с полным пониманием положения.
В качестве секретаря и управляющего делами, сформировавшаяся делегация пригласила С. А. Бенкендорфа, сына покойного русского посла в Англии. Он прекрасно знал языки, обычаи и нравы правящих кругов, с которыми делегации неизбежно пришлось бы столкнуться9.
После выборов, делегация немедленно занялась выработкой инструкции, которая должна была затем быть утверждена Комитетом и властью, и которой регулировались бы ее действия за границей. При окончательной редакции этой инструкции нам пришлось весьма резко столкнуться с покойным Красиным, которому поручены были переговоры о ней со стороны власти. В этой же инструкции отразилась -- как в зеркале -- и сложность положения, в которое попадала делегация, уезжая в Европу из страны с непризнанной и не признаваемой властью...
Всего в инструкции было 72 пункта. Самыми характерными пунктами было следующее: "Делегация действует самостоятельно, но устанавливает контакт с советскими миссиями за границей, систематически осведомляя их о ходе своих работ, координируя при их содействии свою деятельность с деятельностью других подобных организаций". "Делегация составляет единое целое и подчиняется своей внутренней дисциплине. Никакие индивидуальные интервью ее отдельных членов с кем бы то ни было не допускается". "В своих выступлениях за границей делегация не касается политических вопросов и не передает, ни правительству, ни Комитету никаких предложений о пожертвованиях, связанных с какими бы то ни было политическими условиями". "Равным образом делегация не принимает и не передает никаких поручений или обращений к советской власти, не имеющих непосредственного отношения к помощи голодающим". "Члены делегации могут быть в любое время отозваны или самим Комитетом, или соответствующими органами власти".