еречесть по пальцам), из области хозяйства, заверяющих Европу и русское население в благополучии русской науки, для которой "так много сделал Ленин и советская власть", -- в успехах хозяйства, кооперации или земледелия. И все отлично знают, что не надо читать подписей под такого рода рекламами: они подписаны неизменно или академиком Ольденбургом, или Ферсманом или проф. Ипатьевым и еще пятью шестью именами этого рода. Новых имен не появляется и до сих пор, -- так прочно установились отношения между хозяевами жизни и гражданами второго сорта, -- интеллигентами... Попытка советской власти установить режим старо-крепостной эпохи, -- мы даем вам работу и жизнь, а вы должны это помнить и ценить, -- не привели к цели: работу интеллигенция соглашается выполнять честно, без саботажа первых лет, -- но душу свою не выворачивает, не оскверняет лестью и не свидетельствует по приказу о том, о чем свидетельствовать не хочет и не может. Вот и тогда, в апреле 1921 г., будущие участники банкета отказались свидетельствовать о ценности еще не испытанного нэпа и о движении советской власти по пути раскрепощения жизни. А ведь только это свидетельство и могло бы быть ценно для Европы, ждущей завершения гражданской войны на русской территории и в отношениях власти к населению. Свидетельствовать отказались, а советская власть отказалась от банкета: какой смысл разговора с людьми, не признающими формулы: "мы -- наши, а вы -- наши?".
Таковы были психологические настроения интеллигенции к июлю 1921 г. Среди нее были, конечно, группы людей, совершенно "непримиримых", считающих всякое прикосновение к советской власти или ее аппарату нарушением святости интеллигентского credo. Таких непримиримых было немного: редкие люди имели возможность -- физическую даже возможность -- "не прикасаться" к советской власти, не служить, не входить с ней ни в какие деловые отношения. Таких счастливцев, живших в каких-то своих скитах или вотчинах было немного. Но немного было и "соглашателей", стремившихся так "приспособить" свое поведение, чтобы "заслужить" доверие хозяина и ассимилироваться с его агентами во всех областях. Громадное большинство интеллигенции на это не пошло; оно осталось на позиции соглашения двух сторон на узко деловой почве. Такая позиция невыгодна обеим сторонам и указывает на глубокую болезнь всей жизни страны: власть не находит искренней и добровольной поддержки интеллигенции в своей политике, что, несомненно, умаляет ее внутренний и в особенности международный престиж, а интеллигенция чувствует себя по-прежнему пленником во враждебном лагере и потому не может развернуть всех своих духовных возможностей.
В такой обстановке и при таком расположении сил пришлось действовать Комитету в 1921 г. Эта обстановка определила его строение, она же обусловила и его быструю гибель. Естественно возникает вопрос: но разве деятели Комитета были в 1921 г. столь наивны, что этой обстановки не осознавали? Или наивность их заходила еще дальше и они -- перед лицом всенародного бедствия -- надеялись на перерождение советской власти? На эти вопросы следует ответить совершенно определенно: нет, такой наивности ни у кого из членов Комитета не было. А почему они все же взялись за это дело, и как оно развивалось конкретно -- речь впереди.
Идея Комитета
В конце июня 1921 г. в Москву приехали из Саратова проф. А. А. Рыбников и кооператор М. И. Куховаренко. Достаточно было один раз поговорить с ними, чтобы почувствовать весь ужас надвинувшегося на восток России колоссального народного бедствия. Многие из старых общественников еще помнили такие же ужасы 1891 г. и сами участвовали в смягчении их. Но тогда ведь вся остальная Россия была еще крепка и достаточно богата, чтобы своими силами помочь выжженным солнцем голодным районам. В 1921 г. бедствие было тем безысходнее, что и вся остальная Россия была на краю голода. Это обстоятельство имело для инициаторов Комитета решающее значение: было совершенно очевидно, что помощь может прийти лишь извне, из-за границы. Было ясно и другое: на зов самой советской власти заграница не откликнется, -- блокада советской страны тогда еще не сдана была в архив. Все поэтому чувствовали, что что-то надо сделать именно общественникам, людям, которым поверят, голос которых услышат. Сделать, -- но что? Что могут сделать все эти люди, резко отодвинутые от всякого общественного дела, запуганные террором, разочарованные неудачами революции и подавленные своей собственной беспомощностью? Надо было -- как всегда -- думать коллективно.
Полуживое "Московское общество сельского хозяйства" собрало собрание для заслушания докладов двух посланцев Саратова, -- Рыбникова и Куховаренко. Зал Общества на Смоленском бульваре был переполнен. Профессора, агрономы, кооператоры, учителя. А с кафедры льется раздирающее душу повествование. Еще не пришло время жатвы, а голод уже развернулся во всей своей потрясающей беспощадности. Жатвы ждать нечего: все выжжено... Запасов -- никаких. Голодные люди уже сейчас, в июне, разбегаются из деревень. Привозят в Саратов детей и бросают их у порога детских домов. Кормить нечем. Но и Саратову кормить их также нечем. Катастрофа-- миллионов. То же самое в Самарской, Казанской, Симбирской губерниях. Пожар голода загорелся сразу во всем обширном восточном районе. Бедствие имеет тенденцию расползтись на юго-восток и на юг. И оттуда -- страшные вести...
Точно молотом ударяли эти ораторы по сердцам собравшихся. Тишина -- мертвая... На лица -- лучше не смотреть. Найдут ли исход? Вот заговорил председатель Общества А. И. Угримов. Предлагает организовать при Обществе сельского хозяйства комитет помощи голодающим. "Что же сможет сделать этот Комитет?" спрашивают мои соседи. Ведь и само-то Общество еще существует каким-то чудом. А где средства?
Ко мне подошел страшно бледный муж мой, С. Н. Прокопович. "Выслушать вот это и разойтись мы не можем, сказал он мне. Но и действовать старыми общественными методами при такой катастрофе -- это значит играть в бирюльки. Единственное средство -- призвать на помощь заграницу. А для этого...".
Я так и не дослушала, что надо сделать для этого: председатель вызывал мужа на кафедру. Речь его поразила интеллигентское собрание...
-- Господа! Нужно или сложить руки и отойти в сторону: не мы, дескать, причина этой катастрофы и мы вообще отстранены от всех и всяких дел. Я другого мнения. Сложить руки мы не имеем права. Морального права. Надо действовать. А если действовать, то нельзя отвернуться от той обстановки, в которой эти действия мы должны совершать. Мы не можем совершить никаких действий без согласия советской власти, без ее одобрения, без ее содействия. Играть в бирюльки в такой момент просто позорно. Надо довести до сведения советской власти о том, что мы сегодня слышали и о том, что мы желаем по мере наших сил принять участие в помощи голодающим. А затем уже вырабатывать формы этого участия. Другого пути нет. И я предлагаю избрать немедленно депутацию для посылки ее в Кремль, к председателю Совета народных комиссаров...".
В собрании не нашлось никого, кто бы возразил против такого метода действий. Хулители такого "соглашательства" объявились уже потом, в процессе действия Комитета... Сидевший рядом со мной бывший товарищ министра царского правительства В. И. Ковалевский, меланхолически заметил:
-- Конечно, другого пути нет... И хорошо, что министр свергнутого большевиками Временного правительства призывает к этому: личные счеты партий и лиц в такие тяжкие времена только еще больше углубят наше несчастье...
"Углублять несчастье" политическими счетами с большевиками не захотело и собрание. Тотчас же была избрана депутация из представителей О-ва Сел.-хоз. и двух докладчиков. Она должна была на другой же день отправиться в Кремль для беседы с Лениным. С этого момента интеллигентская Москва стала буквально лихорадочно следить за развитием начатого дела. Толки, разговоры, споры, непрерывные телефонные звонки: не знаете ли, принята депутация? Вчерашнее мертвое и подавленное безмолвие сменилось оживлением, предвкушением возможности какого-то нужного дела...
На другой день стало известно, что Ленин депутацию не принял. Управляющий делами Совета народных комиссаров объяснил почему: это дело, так сказать, "не подсудно" председателю; надо обратиться в соответствующий комиссариат, в данном случае в Наркомзем. Депутация отправилась туда, -- к тогдашнему наркому земледелия Теодоровичу. Не была принята и там. Под разными предлогами свидание откладывалось. Саратовские депутаты волновались: уехать ни с чем в голодный район они не могли. А между тем депутация -- совершенно основательно -- была оскорблена таким отношением. О собрании в Кремле не могли не знать, о цели депутации -- также. Почему не желают говорить? Более или менее близкие к коммунистам люди говорили: в Кремле -- большая растерянность, -- у них также есть свои сведения о катастрофе на востоке; идут совещания; решений еще никаких не принято; а коммунисты без коллективного решения не совершают никаких сепаратных поступков. Надо выждать... Такие разговоры, быть может, инспирированные, шли по городу.
Мы решили узнать из непосредственного источника, -- в чем дело. Я и муж мой отправились к А. М. Горькому с тем, чтобы просить его снестись с Лениным. Изложив ему все дело и все наши предположения, мы указали, какое тяжкое впечатление произвел в городе отказ от разговора с депутацией.
-- Не понимаю, -- почему так, сказал он. Идея Комитета -- идея ценная и в Кремле не могут отнестись к ней отрицательно. Я буду говорить с Ильичей и о результате сообщу вам. Повторяю, -- отрицательного отношения к такой идее в Кремле не может быть: несчастье надвигается и люди это не могут не понимать...
На другой же день Горький сообщил нам, что Ленин горячо сочувствует инициативе общественников и что весь вопрос в форме и в договоре о действиях. Об этом и будут с нами говорить. Кто -- он не сказал.
Весь этот день у нас ушел на переговоры с различными кругами интеллигенции, -- чтобы заранее знать, кто на такое дело пойдет. Случилось как-то так, что в этот день мы не получили ни одного отрицательного отзыва. Были скептики: на это дело Кремль не согласится. Но не было таких, которые считали бы этот ход неправильным или предосудительным с точки зрения общественно-политической. Как и на собрании сел.-хоз. Общества люди понимали, что момент -- исключительный; исключительны должны быть и наши решения, и наши действия.