Это "Положение о Комитете", так же как и декрет, подписано Калининым и Енукидзе.
Опубликование декрета и положения произвело огромное впечатление. На местах это опубликование вызвало немедленную организацию местных комитетов. Люди организовывали их, не дожидаясь сигнала из центра. Такова была потребность в каком-то действии, проявлении воли к жизни перед лицом великого несчастья. Страна зашевелилась и готова была к работе на почве самоорганизации: тогда диктатура не вытравила еще окончательно старые навыки. Хотелось бы верить, что не вытравлены они и теперь...
Это были светлые минуты недолгой жизни Комитета. Но, почти одновременно с его рождением за спиной его выступила и стала настойчиво продвигаться вперед -- зловещая тень... Кажется, на третий или на пятый день после опубликования декрета мне позвонил человек, вхожий в Кремль. Так как разговор происходил ультрадискретно, -- не буду называть его имени.
-- Мне нужно спешно видеть вас.
-- Пожалуйста, приходите.
Пришел, стал оглядываться: нет ли кого...
-- Говорите спокойно, здесь мы одни.
-- Видите ли... Случайно мне пришлось узнать из самого достоверного источника, что Комитету грозит величайшая опасность...
-- Но Комитету всего несколько дней жизни. Разве он успел в чем-либо проявить себя преступно?
-- Дело не совсем в преступлении...
-- В чем же дело?
-- Дело в декрете. Этот декрет противоречит всему советскому строю...
-- Зачем же на него согласились?
-- Его дал Кремль... Но кроме Кремля есть еще Лубянка. Лубянка заявляет прямо и определенно: мы не позволим этому учреждению жить...
-- Вы это слышали сами?
-- Да. Я слышал сам.
-- Зачем вы мне это сообщаете? Вы думаете, что Комитет должен сейчас же покончить самоубийством?
-- Нет, конечно. Это невозможно, это было бы трусостью. Но вы и другие члены-инициаторы должны быть сугубо осторожны: повторяю, опасность велика...
-- Благодарю вас за сообщение. Но я должна сказать, что эту опасность мы чувствуем с первой минуты зарождения идеи Комитета...
Когда затем эта "опасность" разразилась и мы попали в тюрьму, а после пребывания во Внутренней тюрьме Любянки были перевезены на некоторое время в Бутырскую тюрьму, там в "Моке" и "Жоке" (мужские и женские одиночные камеры) пришлось сидеть с социалистами. Мой муж сидел с Гоцем, Тимофеевым, Донским, Ли-хачем, Даном, Николаевским, Альтовским и другими виднейшими членами центральных комитетов обоих партий. Мужская камера (да и женская также) встретила вновь прибывших членов Комитета как давно жданных гостей, а Гоц сказал:
-- Знаете, мы ведь, здесь получаем газеты в день их выхода. Так вот, как только мы прочли декрет и положение о Комитете, я сказал товарищам: товарищи! Надо готовить камеры для инициаторов этого дела...
Гоц оказался в высшей степени проницательным и мало доверчивым к качествам коммунистической диктатуры даже в такой тяжкий для страны момент, как голод миллионов людей. Но Комитету предстояло все же жить и действовать. Лубянка протерпела эту занозу в теле советского строя целых 5 недель. За эти пять недель мы все время видели эту ужасную тень Лубянки. Но видели и другое. То другое, что могло бы искупить всякое страдание в будущем: мы видели живую страну... Ведь, в этом "оживлении" и была главная опасность. Мы почувствовали биение пульса в общественном теле приникшей страны. В "красе ее заплаканной и древней" было много такого, что запомнилось на всю жизнь. Как же мы жили эти пять недель?
Две декларации
Когда все переговоры с Кремлем, с одной стороны, и с общественными деятелями -- с другой, были совершенно закончены и декрет ВЦИКа должен был появиться в газетах, явилась идея (совершенно не помню, с чьей именно стороны), сделать две декларации в публичном собрании, дабы не было сомнений, что обе стороны нашли какую-то общую линию, обусловливающую их взаимоотношения. В Белом зале Московского совета произошло предварительное заседание Всероссийского комитета помощи голодающим, -- под председательством Л. Б. Каменева.
Характерна была обстановка этого собрания. Внизу, у входа, стоял красноармеец. Перед ним, на столе, лежал список приглашенных на заседание лиц. Он водил пальцем по списку, оглядывал вновь приходящих и спрашивал: "Ты, который тута?" И, когда пришедший находил свою фамилию, он милостиво разрешал: "Проходи"...
В самой зале, кроме членов Комитета и Каменева, никого не было. Только на хорах было несколько зрителей этого неслыханного и невиданного в советской России спектакля. После открытия заседания, от имени общественников оглашает декларацию H. M. Кишкин. Я не буду излагать ее целиком. Но некоторые места, наиболее характерные, приведу. Прежде всего -- обращение: "Граждане -- представители власти!" Надо заметить, что декларация эта обсуждалась в нескольких пленарных заседаниях и каждое выражение ее подвергалось критике. То, что огласил Кишкин, явилось уже результатом соглашения всех членов Комитета. Далее шло подробное изложение всех обстоятельств, приведших общественников к их решению. Подчеркивалось еще и еще раз, что работа пойдет по линии Краснокрестной, без вмешательства в политику власти, поскольку сама власть не будет -- со своей стороны -- давать к этому повод. Текстуально следует отметить следующие абзацы декларации:
"Краснокрестная работа наша, лишенная всякого элемента политической борьбы, должна происходить гласно, открыто, под знаком широкого общественного контроля и сочувствия. Со своей стороны, центральная и местные власти должны обставить работу Комитета и объединенных им общественных сил такими условиями, которые содействовали бы наибольшей работоспособности, подвижничеству и сплоченности всех борцов со страшным бедствием. Мы должны иметь право сказать не только внутри страны, но и там, за рубежом, в тех странах, куда мы вынуждены обратиться за временной помощью, что властью поняты задачи момента, что ею приняты все зависящие от нее меры, гарантирующие работникам по голоду законную защиту их деятельности, скорое продвижение и полную сохранность всех грузов и пожертвований, предназначенных для голодающих. Только при строгом соблюдении этих условий Комитет сможет оказать действительную, а не фиктивную помощь погибающим людям... Впереди трудный путь и идти по нему надо твердо, с верой в Россию и в творческую силу ее народа. Сегодня, в этой встрече, мы даем взаимное обязательство всю работу по спасению голодных поставить под знак Красного Креста. И да будет он залогом веры в успех нашего дела".
Отвечал на декларацию -- от имени власти -- Л. Б. Каменев. Он сказал, что правительство принимает условие аполитического характера работы и "не собирается делать из данного начинания никаких политических выводов. Оно полагает, что и другая сторона не имеет таких намерений. Что касается гарантий, то всем известно, что мы находимся в условиях чрезвычайно тяжких. Мы должны были бороться, существовать в условиях гражданской войны. Мы создали диктатуру пролетариата. Это определяет характер тех гарантий, которые может дать правительство. Мы гарантируем деловой работе Комитета все условия, которые могут сделать успешными ее практические результаты. Деловая работа не встретит никаких препятствий со стороны правительства и местных властей. Наоборот, она будет встречать поддержку на каждом шагу. Мы знаем, что ресурсов у нас мало, что их недостаточно для того, чтобы хотя в незначительной мере помочь бедствию. Требуется помощь из-за границы... Правительство вполне сочувствует идее, что Комитет самостоятельно будет распоряжаться всеми фондами и всеми продуктами, которые будут к нему поступать... Правительство абсолютно уверено, что соединенными усилиями трудовых масс и общественных деятелей удастся преодолеть все препятствия и доказать миру, что советская Россия работает на благо трудящихся масс".
Таковы были две декларации... По содержанию, ответ Каменева вполне удовлетворил членов Комитета: гарантии даны были публично, открыто, не келейно, не в "частных переговорах" через посредников! Однако позиция общественников далеко не удовлетворяла власть. Эту неудовлетворенность, почти враждебность к ней, обнаружил вскоре же Луначарский. Он вскрыл наглядно, что именно раздражало власть в этой позиции. Когда вышел No 1 газеты Комитета "Помощь", в ней, тотчас же после передовой, была помещена статья "Под Красный Крест". В этой статье развивались идеи, которые уже были отчетливо выражены в декларации Кишкина. А рядом с ней была помещена статья, присланная газете Луначарским. В этой статье Нарком Просвещения писал: "Коммунистическая партия -- партия боевая, ревнивая о своем идеале, сознающая свою обособленность от других общественных групп, в такой момент и перед лицом такой нужды, не может отказать в широком праве самодеятельности даже людям, которые, приходя к ней, говорят: "Никакого политического перемирия, но -- Красный Крест!"
Этой тирадой Луначарский весьма точно, весьма метко и более откровенно, чем дипломатический Каменев, определил положение. Да, тогда, в 1921 г., не было места для "политического перемирия". Была единственная возможность работы -- под Красным Крестом... Этот вызов Луначарского редакция "Помощи" приняла. К его статье ею было сделано следующее примечание: "Мы с особенным удовлетворением даем место статье представителя правительства, А. В. Луначарскому, который одним штрихом вполне точно определил основу соглашения между правительством и силами общественными на почве Краснокрестной".
Все понимающие люди уже тогда считали судьбу Комитета предрешенной. Если для общественников понятие "Красного Креста" было наполнено живым содержанием, полным смысла и ненарушимым для тех, кто его понимал и принимал, то для "обособленной" и всем чуждой, всем враждебной коммунистической партии это понятие не заключало в себе никакого "святого" смысла. Для нее гражданская война была тогда единственным смыслом, все пронизывающим, все, до последнего атома, напитывающим враждой и обособленностью. И эту ее сущность превосходно обнаружил Луначарский.