Колюня так и сделал: там, где он всегда сворачивал налево, стал заворачивать направо – и наоборот. С тех пор как он перешел в другую школу, Оля Самохвалова была единственным человеком из его бывшей школы, с которым он встречался лицом к лицу и разговаривал. Звонили «братья», звонил Мишулин, даже Светка Зарецкая была не прочь поболтать с ним. Но Колюня со всеми держался одинаково. Тусклым голосом бросал в трубку свои «аха» и «лана» и в конце концов добивался чего хотел: на том конце провода ему говорили «пока!». Звонила и классная. Но его не было дома. Через бабулю она просила позвонить ей. Колюня так и не позвонил и не смог даже объяснить самому себе почему…
Бывало, он замечал в толпе прохожих кого-нибудь из своей бывшей школы: у того, кто прячется, зрение острее. Тут же сворачивал в другую сторону и шел себе дальше или подходил к столбу, улепленному, как пластырями, объявлениями об обмене квартир, и делал вид, что его сильно интересуют разъезды, съезды и кто какой породы собаку потерял…
Но порой нужда заставляла его ходить по прежним тропкам. Однажды он торопливо огибал дом, в котором жил Коробкин. Боролся с искушением посмотреть на знакомое окно. И не удержался – взглянул. Возможно, у него просто разыгралось воображение, но он явственно увидел, что окно приоткрыто и что на него ружьем наставлена телескопическая труба. Колюня резко повернулся к дому спиной, прибавил шагу, но еще долго чувствовал на своем затылке горячий кружок такого же диаметра, как труба…
Долго, долго шла зима с ее днями, похожими на затяжные сумерки, низким небом и серыми снегами. Но закончилась наконец и она. На помощь Колюне кроме музыки пришла весна – известная мастерица менять настроение людей в лучшую сторону. С домов и деревьев до земли протянулись золотые нити капели: весна трудолюбиво выстукивала вдохновенные монологи в пользу того, что жизнь, как бы там ни было, прекрасна. В хмуром небе Колюниного несчастья появились голубые оконца. Разлука как весна: одно уносит, другое приносит…
Это было в теплый майский день… Бабуля прослышала от соседки, что в универсаме продают соленые помидоры в банках. Не мешкая, засобиралась в магазин.
– Я сбегаю, – загородил ей дорогу Колюня, пожелавший немного пройтись, вытянул из ее рук авоську и повелел: – Гони мани!..
Бабуля выдала требуемые деньги.
– Сколько взять? Ван? Ту? – спросил он и, облегчая бабуле понимание английского языка, показал ей сначала один палец, потом – два.
– Ту, ту! – вынужденная объясняться на чужом языке, закивала бабуля. – Одну-то мы с тобой съедим, а вторую откроем, когда отец с матерью приедут…
– Вэлл!.. – хлопнул ее Колюня по плечу. – Ю а зе бест грэнни ин Москоу энд сабэбс. Я хотел сказать, что ты самая лучшая бабуля в Москве и Московской области.
– Иди, не болтай! – отмахнулась она и вытолкала внука за дверь. И сама пошла в промтоварный – покупать себе чемодан.
В те дни она потихоньку собирала вещи. Вскоре должны были приехать в отпуск сын и невестка. Внук сдаст выпускные экзамены и уедет с ними, будет жить и учиться два года за границей. А она вернется к себе в деревню. Там ей будет лучше: есть родня и в отличие от Москвы так тихо, что слышно, как в тазу лопаются мыльные пузыри…
Но жалко было расставаться с внуком. Поначалу-то он ей многим не нравился: балованный, думает только о себе, смеется, над чем можно и над чем нельзя. Родная кровь, а вроде как иностранец, говорит по-русски, а не поймешь, одевается, стрижется – глаза бы не глядели… И только когда слегла, убедилась, что есть у него и душа, и сердце. Она ведь было уже собралась ложиться в больницу – он не позволил. Кормил, поил – в жизни за ней так никто не ухаживал…
С осени, заметила она, стал он скучным, нервным. То песни поет, то слова от него не добьешься. Потом догадалась: девчонка у него на уме, та самая, что с Валерием Коробкиным приходила к нему, когда болел. Но говорить ему про свою догадку не стала, даже притворялась, что ничего не знает. Боялась! Взрослые, когда им взаимностью не ответят, пуще смерти боятся непрошеного сочувствия. А дети, если с ними такое стряслось, жалости и вовсе могут не снести. Пусть этот огонь в самом человеке горит – быстрее погаснет…
Вдруг внук начал ходить в новую школу. Она не спросила даже почему. Может, из той его исключили, может, сам ушел – какое ее дело? Раньше стала подниматься утром, готовить ему завтрак, следила, чтобы проездной не забыл взять… Перед майскими позвонили родители. Он им про то, другое рассказал, а про новую школу – ни слова. Затем ей передал трубку. Она взяла без большой охоты – от телефона у нее всегда начинала болеть голова – и тоже им про школу ничего не сказала. Приедут – пусть сами разбираются, что случилось…
Из универсама Колюня возвращался тихим шагом. На полпути к дому остановился, чтобы поиграть в игру, которой мы все когда-то увлекались, – с закрытыми глазами повернулся лицом к солнцу и стал осторожно впускать в себя его ослепительные лучи. В нем тотчас вспыхнули, причудливо изгибаясь, золотые ветви света, залетали синие райские птицы, от него к солнцу, нанизанные на невидимые струны, протянулись гирлянды радужных бубенчиков. Проще простого сотворить такой праздник света – смотреть на солнце сквозь ресницы. И желательно, чтобы ресницы были как у Коли Рублёва – темно-красные, с загибами на концах, – праздник света будет ярче…
– Здравствуй! – вдруг услышал он.
Разлепил ресницы – перед ним с поднятым к небу лицом стояла Малышева. На ней было вьющееся на ветру оранжевое с синими цветами платье.
– Что ты там интересного увидел? – спросила она, продолжая глядеть в небо.
– Л-летающие тарелки.
– Где?! – Она еще выше запрокинула голову, и солнце затопило ее зрачки золотисто-зеленым, как в подсвеченном аквариуме, светом. – Я ничего не вижу…
– Я т-тоже, – с улыбкой сознался он. Переправил авоську из одной руки в другую и спросил: – Куда держишь путь?
– Тебя встречаю.
– Меня?! – потрясенно вытянул он шею.
– Я позвонила тебе, а твоя бабушка сказала, что ты в универсаме. Тогда я пошла тебе навстречу.
– Сочинила все.
– Правда, правда! – поклялась она. И тихо спросила: – Тебе нравится мое платье?
Он боязливо оглядел ее всю. И впервые в жизни обнаружил, что девчонки дышат грудью. Этого на слайдах не видно.
– Платье к-классное, – признал он. – Покупное?
– Это мы вместе с мамой шили. А материал подарил отец.
Она присела перед ним на корточки и загляделась на красные бомбочки помидоров. Зрачки ее глаз стали розовыми.
– Почему в школу не заходишь? – спросила она, водя пальцем по стеклу банки.
– А зачем? – дернул он плечами.
– Просто так. Неужели не хочется?
Долго еще она будет смотреть на эти помидоры? Чтобы поднялась, спрятал банки за спину.
– А у нас – новостей!!! – улыбнулась она, выпрямляясь. – Отгадай, с кем сейчас сидит Наташка Спринсян? С Мазаевым!
– А Караев?
– Как ты, один…
– Еще что нового? – Опять он поднял лицо к небу.
– Деньги на выпускной собирают. Придешь?
– Нет.
– Почему?
– Силу воли в-вырабатываю! – усмехнулся он.
Она по-птичьи склонила голову к плечу и тихо спросила:
– Скажи: это ты в зимние каникулы звонил и бросал трубку?
– А то к-кто же…
– Ты пугал, что нашу машину угоняют?
– Сдаюсь, – поднял он свободную руку.
– А на Восьмое марта открытку без подписи ты прислал?
– Я-то старался – левой рукой п-писал.
– А я сразу догадалась… Помнишь, что написал?
– Не-а… – чуть качнул он головой.
– А я помню! «В тебя я был немножечко влюблен. Я опоздал лишь на один осенний день. И не пройти к тебе всего один квартал… Я просто рад, что ты живешь на свете!»
– Набор слов…
От разлитой вокруг синевы ее волосы отливали голубым. Колюне захотелось провести по ним рукой.
– Ни рифмы, ни мысли…
– Неправда! Хорошие стихи… – недовольно отвернулась она в сторону. – Я из-за них в тот день вся обревелась… И с Валеркой за то, что он порвал открытку, целую неделю не разговаривала…
– Зачем вообще п-показывала?
– А мы с ним с самого начала договорились ничего друг от друга не скрывать, – призналась она с опущенной головой.
– Что мы сегодня встретились, т-тоже не скроешь?
– Подумаю, – мельком взглянула она на него. – Мне кажется, он боится правды и не доверяет мне. Уже предупредил: если я когда-нибудь изменю ему, то чтобы он про это не узнал. – Она сощурилась, и глаза у нее стали узкими и длинными. – Но этого он не дождется. Я сначала скажу ему, что изменила, и посмотрю, как он поведет себя, и тогда, может, на самом деле изменю…
– Что вы как маленькие? – скривился Колюня.
– Да мне не нравится, что мы с ним все время одни, одни… даже когда в школе…
– На его месте я бы, наверное, тоже никого не п-подпускал.
– Вот и он, когда мы с ним по телевизору смотрели бой оленей, доказывал мне: третий – всегда лишний. Закон природы. – Она сняла с его джинсовой куртки приставшую белую нитку. – Но мы же не олени, а люди…
– Это ты мне г-говоришь?
– Какая я эгоистка!.. – вдруг осознала она. – Хотела узнать, как живешь ты, а говорю только про себя и Валерку… Ну, как ты?
– Я же сказал: вырабатываю силу воли.
– По-моему, она у тебя уже есть. А, бэ, вэ, гэ… – начала она, играя, наматывать белую нитку на палец. Дошла до буквы «к» и бросила.
Колюне показалось, что на них кто-то смотрит. Оглянулся – никого.
– Значит, на выпускной не придешь? – повторила она вопрос.
– Я и на своем-то, наверное, не смогу быть. Меня родители к себе забирают…
Не веря, она покрутила головой и спросила:
– Почему сразу не сказал об этом?
– Повода не было… И я еще не решил, п-поеду или нет…
– Слушай! – встрепенулась она. – Мы договорились перед экзаменами сходить всем классом на то же самое место, где озеро. Идем с нами! Всего на один день, а?…
– Есть п-примета: нельзя возвращаться на старое место. Будет несчастье… – Он провел рукой по затылку. Было ощущение, что кто-то навел на него увеличительное стекло.