– Произношение у меня… не ахти. Ребята всегда смеялись.
– Все это очень интересно, – сказала Ирочка и встала, – интересно и поучительно. Но, Костенька, прости, я засиделась. Мне ехать далеко и завтра рано вставать. Спасибо, Нина Ивановна, за гостеприимство. Может быть, кто-нибудь проводит меня до дверей?
Костя поднялся.
– А насчет Карелии ты подумай, – сказала Ирочка, мельком взглянув на Соню. – Путевки на конец мая. Ты в это время еще будешь в Москве?
– Куда же я денусь! – усмехаясь, ответил Костя.
Когда они вышли, мама сказала:
– Не так как-то всё. По-моему, она обиделась.
– Ее не обидишь, – возразила Нина-маленькая.
Некоторое время все оставшиеся сидели в темноте молча, глядя на зеленый экран. В прихожей завязался взволнованный разговор.
– Ради тебя прибежала, ради тебя оказалась в такой унизительной ситуации, – быстро говорила Ирочка, и по голосу ее было понятно, что она плачет. – Как я могу тебе еще доказать, что люблю тебя, что жизни без тебя не вижу?
Костя что-то глухо ответил.
– Да не могу я любить его по обязанности, этот твой ненавистный Шитанг! Он нас разлучил, он разрушил твое здоровье!.. Молчи, я знаю, потому что я тебя люблю… Да, я испугалась, я проклинаю себя за это, но ведь и ты не посчитался со мной! Костя, ну посмотри на меня, как раньше, Костя!
Дальше слушать было невозможно. Игорь встал, намеренно громко закашлялся, подвинул стулья, снова сел. Голоса стали тише. «Ты тоже дебил, – мрачно подумал Игорь. – Находишься во власти стереотипа: ах, пошлячка, ах, мещаночка! А человек страдает…» Он зорко посмотрел на мать и сестру: расслышали ли они Ирочкины слова о здоровье? И по их отрешенным лицам понял: расслышали. Знают. Давно уже знают.
– Мне кажется, мама, – сказала вдруг сестра, – надо перерыв сделать.
– Вот правильно, – отозвалась мать. – Ребятки пусть посидят, а мы пока чай поставим.
И они отправились на кухню, к отцу.
Соня и Игорь сидели в зеленоватом полумраке, отодвинувшись друг от друга, не произнося ни слова, как чужие. Казалось, что с экрана, из пальмовой глубины, веет теплый душистый ветер: шевелились пальмовые листья, колыхались длинные юбки андаманцев. Наверно, это был просто сквозняк: Костя и Ирочка вышли на лестничную площадку и там продолжали разговаривать.
– Он не должен с ней никуда ездить, – тихо сказала Соня.
– Кто? С кем? – переспросил Игорь, хотя прекрасно все понял.
– С этой фашисткой, – мрачно пояснила Соня. Лицо ее, круглое, светлое, озаренное зеленоватыми пальмовыми сполохами, было совершенно русалочье. – Она фашистка, она хуже любой инсургентки…
– Он не поедет, – заверил ее Игорь и, повинуясь безотчетному побуждению, достал из кармана и протянул ей божка. – Это тебе, – буркнул он и покраснел, как младенец. Хорошо, что этого нельзя было разглядеть в темноте.
Впрочем, Соня на него не смотрела. Она машинально взяла фигурку, мельком взглянула на нее и снова замерла, напрягшись, как струнка. Игорь ждал. Через минуту, видимо, божок дал о себе знать. Она разжала пальцы, поднесла божка к лицу, улыбнулась:
– Смешной! И как будто шевелится. Это что, талисман?
– Нет, – Игорь покачал головой, – это детектор лжи. Пока ты держишь его в руках, ты будешь говорить только правду.
– Вот как. – Соня посмотрела ему в лицо, прищурилась. – И какую же правду ты хочешь узнать?
– О тебе – всю.
– Всю – это слишком много. – Соня тихонько засмеялась. – Всю не усвоишь. Хотя… пусть будет по-твоему… Ох, что-то меня знобит. – Она передернула плечами. – Откуда-то дует, наверно.
Игорь молчал.
– Знаешь что, Гоша, – сказала Соня, зажав божка в ладонях и легонько потряхивая его, как погремушку, – тебе больше не надо ко мне приходить.
– Почему? – тупо спросил Игорь.
Он понимал почему, он знал все заранее, как будто это с ним уже было, но одно дело – дойти своим умом и совсем другое – получить информацию из первых рук.
– Ну что ты, ей-богу!.. – с досадой сказала Соня. – Зачем притворяешься?
– Я не притворяюсь, – ответил Игорь. – Я и в самом деле не понимаю. Как я могу к тебе не приходить? А школа?…
– Я все могу и сама.
Против этого было трудно что-нибудь возразить: и страшные слова не были сказаны, и Игорю предоставлялась возможность отступить с почетом. В самом деле: человек настолько окреп, что захотел избавиться от опеки «кураторов». Вполне реальный поворот. Но Игорь не принял этой лазейки. Он должен был знать всю правду, именно всю. Иначе оставалась недоговоренность.
– Ты так решила сегодня? – задал он наводящий вопрос.
Соня кивнула.
– А почему сегодня? – настаивал Игорь.
– Ты сам понимаешь, – сказала она. – В твоем вопросе уже ответ. Именно сегодня. Я убедилась.
– Нет, не понимаю! – с отчаянием проговорил Игорь. – Не понимаю, и всё. В чем убедилась?
Соня пожала плечами.
– Не делай так! – вскричал Игорь. – Не нужно гримасничать. Говори!
– Ну, если ты так хочешь… – сказала Соня, и голос ее был неузнаваем. Он был цветной, золотисто-зеленый и теплый… Впрочем, куда уж там Игорю, с неразвитым «чувством прекрасного», его описать.
Она помедлила – и все умолкло для Игоря. На экране беззвучно колыхалась слепая андаманская зелень. И странное дело: минуту назад он настойчиво вымогал правду, теперь же рассудок его работал в противоположном направлении. Найти лазейку из безвыходного положения, любую, хоть мизерную, чтоб оставалась надежда…
– Он… он не действует в темноте, – быстро проговорил Игорь. – Дай сюда.
Соня молча протянула ему божка. Фигурка была гладкая на ощупь, холодная, тяжелая, безукоризненно каменная – и ничего больше. Она светилась зеленым, слегка фосфоресцировала, легонько щекотала пальцы. Личико «этруска» младенчески улыбалось.
– А теперь? – резко спросил Игорь.
– Что – теперь? – переспросила Соня. – Теперь то же самое. И с этим уже ничего не поделаешь.
И в это время явился Костя. По-стариковски шаркая, он прошел в середину комнаты, сел возле проектора и некоторое время смотрел на Соню и Игоря, не говоря ни слова. По одному тому, как Соня подняла руку и поправила прядь рыжих волос (в полумраке они так и сыпали зеленоватыми искрами), как шевельнулось ее горлышко, светлое в темноте, – по одному этому, без всяких «детекторов лжи», Игорь мог судить, что его догадка верна.
– Мне пора, – звонко сказала Соня и встала. – Папа будет беспокоиться…
Все, что она говорила теперь, имело особенный смысл. Одно только слово «папа» звучало как робкое детское извинение, как признание того, что Костин друг тоже имеет право на любовь.
– До свидания, Константин Сергеевич. До свидания, Игорь. – Резкая смена тональности – и концовка (Соня есть Соня), содержащая дерзкий намек: – До дверей меня провожать не надо.
Когда «прекрасная второгодница» ушла, Игорь поднялся, включил свет. Костя вздрогнул, поморщился.
– Как ты… сразу, – проговорил он. – Надо предупреждать.
– Соня просила передать, – глядя на него снизу вверх, сказал Игорь, – чтобы ты не ездил ни в какую Карелию.
Ему показалось, что он прокричал эти слова, но, видимо, они сказались так тихо, что Костя не расслышал.
– Как ты сказал? – подняв голову и страдальчески щурясь, переспросил Костя.
Игорь, отвернувшись, повторил – твердо, четко и ровно.
– А ей-то что за дело? – удивился Костя.
Игорь не ответил.
Костя встал, подошел к нему, взял у него из рук «этруска», подержал его, хмыкнул.
– Испытал? – полуутвердительно сказал он. – Ну что за ребенок! Я же выдумал все. Обыкновенная безделушка, никакой нет в ней мистики.
– При чем тут мистика? – возразил Игорь, отворачиваясь еще больше, чтобы не видеть так близко это родное, морщинистое, усталое, ласковое лицо.
«Мамочка, мама, – подумал он, – как же мне жить теперь, мама?»
– Нет, постой! – с беспокойством сказал Костя. – Ты на меня как будто сердишься. За что?
– За то, что ты слепой! Ты ничего не понимаешь. Ничего…
Костя помедлил, вздохнул. Подошел к столу (Игорь искоса за ним наблюдал), положил «этруска» в стакан с погасшей минеральной водой. «Этруск» покойно улегся на дно и, несколько увеличенный, оборотил к ним свое зеленоватое улыбающееся лицо. Вода в стакане тут же вскипела: мелкие пузырьки побежали снизу вверх, послышалось тоненькое шипение.
– Напрасно ты так думаешь, – сказал Костя. – Я тебе вот что скажу. Есть люди, которые хотели бы, чтобы вся жизнь их была в картинках. Без картинок им скучно. Пусть… Нам-то что? Мы-то с тобой относимся к жизни серьезно. Или я ошибаюсь?
Игорь покачал головой.
– Ну так вот, – заключил Костя. – Пусть они иллюстрируют себя как хотят. А мы будем жить своим образом. Договорились?
В его вопросе было столько настойчивости, что Игорь не выдержал, повернулся и посмотрел ему в лицо. Брат стоял, чуть склонив к худому плечу свою лобастую голову. «Ну? – говорили его глаза. – Ну, Гошка?»
– Договорились, – пробормотал Игорь.
Ему было стыдно за свою злость, стыдно за свое горе.
Другие люди тут же бросились бы обниматься, но то другие. А они стояли и молча смотрели друг на друга и знали, что они похожи, очень похожи, и это конечно же навсегда.
Юрий КозловРассказы [5]
Скрипка
Все пошло шиворот-навыворот с тех пор, как Китайская Кошка начала играть на скрипке. Если раньше мы дружили – я, Рерих и она, – то теперь она нас знать не хотела. Я из-за этого не переживал, а Рерих похудел и как будто меньше ростом стал.
Наш двор – прямоугольник. Три стороны – дом в виде буквы «П», одна сторона – парк. Через пять арок двор наполняется ветром. Арки свистят, как сопла у ракет, и деревья засыпают все вокруг желтыми листьями.
Рерих пошел учиться в художественную школу и окончательно свихнулся. Дни и ночи готов стоять под окнами Китайской Кошки и слушать, как она издевается над бедной скрипкой. Она к этому времени выучила две песни: «Некуда заиньке спрятаться» и про сороку, которую слопала рыжая лиса. Обе песни грустные. Китайская Кошка вытягивает из скрипки тягучие, жалостливые звуки, наматывает их на смычок и сама тихонько подпевает.