зах.
27 марта прибыл в Москву Государь Император. 29 марта был в манеже парад лейб-гренадерского полка и освящение нового знамени. 31 марта был парад на Театральной площади. Я ходил за провизиею, остановился и вместе с другими стал ждать проезда Государя. Вот раздалось громкое «ура», и приехал Государь. Он сел на коня, и войска стали проходить мимо него. Я был так воодушевлён, что мне опять захотелось быть солдатом и я готов был тотчас же идти сражаться.
Долго меня волновали разные думы о воле. Господа между собою тихо и осторожно, чтобы прислуга не слышала, говорят по этому поводу. Государь щедрою рукою сеет добро и милости…
Заключил мир, хотя мы могли бы ещё долго бороться с неприятелем. Освободил много заключённых и возвратил многих из ссылки[68]. Поэтому, может быть, освободит и нас. Тогда царствование его будет славное во веки веков…
В мае ходил к нашим кадетам в кадетский корпус. Проходя через сад, я остановился у беседки, на которой прочёл надпись: «Сей памятник на месте отдохновения Петра I, сооружённый по повелению Александра I». Я долго стоял и смотрел на то место, на которое ступала нога Петра Великого, историю которого я прочитал недавно. Моё воображение унесло меня в давно прошедшее время, и мимо меня прошли Меншиков, Лефорт, Шереметев и другие.
5 июля, по случаю именин Сергея, мы, дворовые, сидели во дворе и пили чай и пиво. Мимо нас прошёл Иван Васильевич Самарин, поклонился, крикнул: «Пируете!» — и дал Сергею тридцать копеек. Хотя он и бывший дворовый, но какой он умный и знающий. Недавно меня посылал к нему П. А. Дружинин передать ему тетрадь для просмотра его комедии. На другой день Самарин возвратил тетрадь и прислал Дружинину записку следующего содержания: «С удовольствием прочитал и нашёл много интересного, много мыслей, но жаль, что в сценическом отношении неудовлетворительна и требует много переделок».
17 августа 1856 года был торжественный въезд Императора в Москву, 23-го герольды объявили о дне коронования, и 27-го совершилась коронация. 4 сентября был обед от купечества в манеже, и 8 сентября был обед для народа на Ходынке. Приготовлены были целые бараны жареные, гуси и проч. и много водки. Так как был сильный дождь, я не пошел. От ходивших слышал, что давка и свалка была невообразимая, ещё до приезда Государя все растащили. Кому достались куски, рассказывали, что всё было тухлое. Сейчас же пошли толки, что граф Закревский потому и допустил моментально всё расхватать, что узнал о недоброкачественности угощения.
18 сентября Государь был на балу у французского посла, графа Морни. Так как в квартире его, в доме Римского-Корсакова, у Страстного монастыря, зал был не особенно велик, он был увеличен временной пристройкой во дворе. Стены были обтянуты шёлковой материей и убраны цветами. Внутри было множество тропических растений. Снаружи весь дом был роскошно иллюминирован. Как я был доволен, что мне удалось попасть на иллюминацию и фейерверк у Лефортовского дворца. Со стороны поля был приготовлен фейерверк в виде Триумфальных ворот, Нарвских ворот, памятника Сусанина и прочее. Тут же стояли мельницы, деревня и разные фигуры. Вечером, когда уже было темно, издалека послышалось громкое «ура» и заблистали бенгальские огни, сопровождавшие Государя. С крыши дворца из слухового окна полились на площадь лучи электрического солнца. Говорили, что артиллерийский генерал сжигал алмаз, стоящий десять тысяч рублей. Вся площадь огласилась потрясающим «ура», и заиграла музыка.
Государь с государынею вышли на балкон. Государыня сама поднесла огонь к проволоке, по ней полетела птичка к кусту, который весь вспыхнул. От куста по фосфорным ниткам побежал огонь в разные стороны, и в пять минут вся огромная площадь была иллюминована великолепно. Музыка была необыкновенная. Играли тысяча музыкантов и пели тысяча певчих. От капельмейстера шли проводы к пушкам и колоколам, и время от времени палили пушки и звонили колокола. В это время стали разрываться с треском над головами ракеты и бураки и один за другим сгорать разные ворота, памятники и фигуры. Земля дрожала. Слышались крики и истерические взвизгивания барынь. Многие из них падали в обморок. Впечатление было громадное, но пришлось простоять четыре часа и потом идти пешком семь вёрст, и потому устал неимоверно…
Наступил октябрь, и барыня увеличила оброк. Велела написать в варнавинское имение о присылке трёх пудов мёду и ста пар рябчиков и в юрьевецкое о присылке трёхсот аршин холста и белых грибов и малины сушёной — пуд. Хочет также барыня продать дом, за который назначила цену двенадцать тысяч рублей. Приходил комиссионер, поговорил о продаже дома и стащил из буфета серебряные ложки.
Наступает конец года. Мне приходит на мысль, что, пока я любовался и восхищался парадами и иллюминациями, люди сумели нажить деньги. Знакомый официант, который на своём веку не прочёл ни одной книги, покупал во время коронации от придворных лакеев вино и перепродавал их по двойным ценам. Торговец Кочетков поставил ко двору матрацы и нажил сорок тысяч. Припомнился мне и санкт-петербургский портной Кочетов, который после смерти Императора Николая I скупил все траурные материи и нажил большие деньги. Я же сижу без денег.
Барыня ходит расстроенная. Она не желает, чтобы Александр Петрович женился на бедной девушке Русановой, и не дала согласия на этот брак.
11
Продали дом Кочеткову за дешёвую цену, всего за десять тысяч. Квартиру наняли у Локошникова, на Тверской улице, за пятьсот семьдесят рублей в год. Не успели переехать на новую квартиру, как стало бывать много гостей. Все постоянно твердят, что крестьян отпустят на волю.
Преосвященный Филофей переводится из Костромы в Тверь. Приезжал в Москву и был в гостях у барыни. Провожал его на вокзал. Возвращаясь домой, проходил мимо продавцов верб и птиц, купил жаворонка и выпустил на волю. Он взвился, закружился и запел. Может быть, и нас царь освободит и мы свободно взовьёмся и полетим. Куда? Куда, например, я полечу? Родные все умерли. Остался лишь брат-пьяница да старая изба с пустым двором. Следовательно, всё равно придётся оставаться жить у господ. Разве преосвященный возьмёт меня…
Барыня по-прежнему ездит часто по монастырям, а я всё хожу в театр.
10 июля 1857 года были похороны дяди Марьи Александровны, Лавра Львовича Демидова[69]. В то время, когда он брился, он упал со стула и умер. После него осталось большое состояние, тысяч в двести, большой дом и целые табуны лошадей. Он очень любил лошадей и верховую езду. Обыкновенно по Москве он ездил верхом. За ним всегда шёл конюх, который не должен был отставать, хотя бы барин ехал рысью. Если барин, оглянувшись, замечал, что конюх отстал, он наказывался розгами. Доехав до Кузнецкого моста, барин слезал с лошади, входил в какой-нибудь магазин, торговался и, ничего не купив, возвращался домой.
Из Нижегородской губернии приехал родной брат барыни Александр Васильевич Демидов. За обедом он рассказывал о своём покойном отце, умершем на девятом десятке. Он вёл очень воздержанную и аккуратную жизнь, но был очень строг. Людей он наказывал постоянно. Любил он, например, телячью почку. Когда лакей обносил блюдо, один из гостей взял эту почку себе. На другой же день лакей был сдан в солдаты.
4 сентября хоронили архимандрита, ректора Вифанской семинарии.
О нём рассказывали, что он приучил мышей подбегать к столу во время его обеда. Он обыкновенно бросал им кусок сыра, который они тут же и съедали. Однажды приехавшая к нему барыня, увидев мышей, страшно перепугалась, бросила чашку с чаем на пол и сама вскочила на диван.
В конце сентября происходил раздел имущества между наследниками Демидова. Пётр Львович отказался от причитающейся ему части наследства в пользу остальных сонаследников. В это время Аграфена Александровна не дала его управляющему сена для лошадей и в седле, которое выбрал себе Пётр Львович, заменила серебряные стремена простыми. Когда Пётр Львович узнал об этом, он рассердился и потребовал свою часть, равняющуюся тридцати тысячам рублей. Все заахали и накинулись на Аграфену Александровну; но было уже поздно. Пётр Львович взял деньги и всё распределил между дворнею покойного.
В октябре месяце ездил в зарайское имение И. С. Дурново к Аграфене Александровне с письмом по делу о разделе между нею и М. П. Алексеевой наследственного имения Авд. А. Демидовой.
Когда я приехал в город Подольск, все жители были на улице. Ждали проезда великого князя Михаила Николаевича[70]. Скоро пролетел фельдъегерь, а затем приехал и великий князь. Он вылез из коляски, подошёл к стоявшим в строю артиллеристам, поздоровался с ними, поговорил с офицерами и сейчас же уехал.
Проехав через утопающий в грязи Зарайск, добрался наконец до Истоминки. Пока Аграфена Александровна рассматривала бумаги, я сидел в девичьей. Аграфена Александровна объявила, что она обдумает и подпишет бумаги на следующий день, и оставила ночевать.
В девичьей сидели экономки и две девушки, Аксюша и Катя. Там же лежал журнал «Русский вестник», который читала Катя. Я стал просматривать журнал, а потом читать вслух повесть и читал до двух часов ночи. Кате восемнадцатый год, и она очень красива. Скоро её будут звать Екатериной Яковлевной, так как она замечена сыном Аграфены Александровны, молодым гвардейским офицером, и её пошлют к нему в Петербург.
Возвратившись в Москву, прочитал стихотворения Кольцова и сам стал писать стихи. Теперь пишу стихи под заглавием: «Приезд мой в Москву».
В декабре (1857 г.) прислуживал на вечере у Н. А. Усова. Было много гостей, и очень много разговаривали по поводу дворянских губернских комитетов, занимающихся рассмотрением вопроса об устройстве крестьян