Утром поехали дальше. Был сильный ветер, Волга бушевала, и паром не действовал. Однако по просьбе владыки двадцать четыре человека рабочих взялись за канат. На средине Волги волны перебрасывали воду через весь паром. Владыка молчал и, только когда приехали, сказал: «Слава Богу, Бог перенёс». Покатили затем в карете по костромской дороге. Грузная карета в восемь лошадей едва двигалась по грязи. Некоторые мосты были ненадёжны, и приходилось объезжать, делая крюк вёрст по пяти. Было уже темно, когда наконец показалась Кострома и мы въехали в ворота Ипатьевского монастыря. Для владыки была приготовлена баня, но он сейчас же пошёл служить всенощную, а баней воспользовались я с Вуколом. Мы же по обыкновению съели и приготовленный для него ужин.
Утром явился полицеймейстер с извинением, что не встретил вчера владыку, объяснив, что он ездил его встречать по другой дороге. В девять часов утра переехали реку Кострому на лодке и направились прямо в собор, который был переполнен народом. Впереди стояли губернатор Войцех, в военном мундире, адъютант, полицеймейстер, вице-губернатор Брянчанинов, председатель казённой палаты Голоушев и многие другие. Слышался громкий шёпот и замечания. Многие высказывали своё первое впечатление о владыке.
— Всё манеры Филарета, но только одни манеры, а выражения в лице никакого нет.
— Одно смирение и больше ничего. Знаем его мы весь род. Ни одного умного.
— Лицо, однако, у него замечательное, как бы дышит святостью.
— Брат тоже у него смирный, а какой из него толк. Я его знаю. Учился вместе с ним…
Такие замечания слышались с разных сторон. Вышел владыка и сказал слово на ту тему, что благодать Господня будет только тогда, когда будет полное согласие и единение между пастырем и пасомыми. По возвращении в монастырь в покоях владыки застали много разного народа. На другой день, 10 октября, я пошёл осматривать монастырь, который основан предком Годунова, татарским князем Четом в 1334 году. В церкви св. Михаила на правом клиросе стоит старый резной кипарисовый трон, на котором венчался на московское царство Михаил Фёдорович.
В ризнице было много редких книг. Отец ризничий показывал мне лицевую живописную Псалтирь, рукописное старинное Евангелие, ризы, вышитые жемчугом руками Ксении Годуновой[53], митры и прочее. В ризнице, кладовых и даже в подвалах под колокольней валялись в беспорядке по полу много раскольничьих книг и икон без риз, отобранных у купца-раскольника Пупырина и других. Мне было грустно смотреть на эти иконы, перед которыми прежде так много возносилось Творцу горячих молитв. Эти книги и иконы консисторские чиновники вместе с монахами постепенно по секрету продают раскольникам, выручая большие деньги.
Осматривал келью, где имел пребывание Михаил Фёдорович со своей матерью. Из кельи выход на крыльцо с каменными ступенями, на которых стоят старые пищали, некогда отражавшие врагов. Покои Михаила Фёдоровича состоят из продолговатой передней и двух маленьких комнат. Стены увешаны портретами, картинами и гравюрами. Мебель была времён Екатерины и поставлена была туда во время путешествия[54] Императрицы по Волге.
Когда всё начальствующие и другие лица перебывали у владыки, в монастыре настала скука и тишина. Слоняясь без дела, я выходил на террасу, садился на скамейку и курил. Слышался шелест могучих вековых кедров, шумела река Кострома, издали доносился рокот Волги. Кругом тишина. Скучно. Я пошел к преосвященному и попросил отпустить меня, так как я желал побывать ещё у отца. Владыка на прощанье мне сказал, что в том случае, если меня освободит барыня, он будет рад всегда иметь меня при себе. Дав мне двадцать пять рублей, Псалтирь и разные книги, он благословил меня образом. Прощаясь дружески с Вуколом, я пожелал ему успеха в сборе денег.
— Слава Богу, я собрал уже здесь за эти дни сотни три, — ответил он весело.
На почтовой станции я нашёл попутчика, офицера кинешемского гарнизона, с которым и поехал. Офицер, как сел, так сейчас же и уснул. Я же раздумывал о своей поездке и о своей судьбе. Дорога была ужасная. Это была не грязь, а просто река грязи. Невольно мне пришли на память стихи Вяземского:
Дорога наша — сад для глаз,
Деревьев ряд, канавы;
Работы много, много славы;
Но жаль, — проезда нет подчас.[55]
В Кинешме офицер предложил переночевать у него на квартире, но я отказался и остановился в гостинице. Там я прочитал наконец «Московские ведомости», газету, которую давно не видел. На Дунае начались сражения, турки бесчеловечно режут наших пленных, а Англия и Франция шлют свой флот в Чёрное море[56]. Из Кинешмы нанял мужика и отправился в родную деревню. Добрался только в два часа ночи. Все уже спали.
Я постучал в окно и услышал взволнованный голос отца: «Это ты, батюшки, Федя». — «Я, я». Не могу до сих пор забыть этой радостной встречи. Объятия, поцелуи. Скоро вся изба наполнилась соседями.
Начиная со следующего дня, меня наперерыв каждый звал к себе в гости: и бурмистр, и староста, и крестьяне. Ведь я был не кто-нибудь, я был тот, который сопровождал по губернии преосвященного по рекомендации своей помещицы. Следовательно, был на хорошем счету у неё. На другой день служил панихиду на могиле моей бедной матушки. Брат Савелий был женат. Он обвенчался тайком с молодой здоровой бабой, бежавшей от родителей. Брат Иван хотел жениться на девице лет тридцати, но та не давала своего согласия. Поэтому он обратился ко мне за помощью. Хотя я, читая «Современник» и другие журналы, был других воззрений и находил, что нельзя силою выдавать замуж, но захотел помочь брату и сказал о желании брата бурмистру и старосте. Те сказали, что свадьбу устроят. 28 октября съездил к невесте брата, и свадьба была решена. Причту было дано четыре рубля, две бутылки водки и одна бутылка наливки. Невесту привезли силой и, несмотря на её слёзы, обвенчали. Грустная была свадьба, несмотря на пьянство и стрельбу…
Приходил священник с дьяконом расспрашивать о преосвященном. Удивлялись его строгой жизни, воздержанности — и сами напились. Однако пора было ехать в Москву. Бурмистр дал десять рублей на дорогу, и 30 октября я распрощался с родными и уехал. Через Шую дотащился до г. Владимира. Там остановился и сейчас же пошёл в театр.
Играли пьесу «Съехались, перепутались и разъехались» и «Артисты между собой». Ложи были пусты, в креслах народу было много, и раёк был полон. Хотя играли хорошо, но театр был маленький, в райке были все пьяны, и мне казалось, что я был не в театре, а балагане. 6 ноября приехал в Москву. Прежде чем идти домой, отправился в трактир и вызвал туда кучера Авдея. Узнал, что барыня в Петербурге.
9
С возвращением барыни из Петербурга жизнь наша пошла обычным путём до 27 января 1854 года, когда мы провожали выступающий в Одессу Владимирский полк, в котором служил сын барыни, Александр Петрович. Последний ещё не поправился от горячки и лежал в постели больной.
К нам приехали полковник Ковалёв и много офицеров. Прощались и пили шампанское. Часов в одиннадцать утра мимо крыльца прошёл весь полк и все уехали.
19 февраля выздоровевший Александр Петрович выехал догонять полк; я поехал его провожать.
Через Тулу мы приехали в Орёл 21 февраля, и в этот же день вступил туда и полк. Александр Петрович пошёл с полком дальше, на войну, а я отправился назад в Москву.
В июне ездили с барыней в Троицкую лавру. Были в гостях у инспектора Вифанской семинарии Нафанаила[57] и пили чай около пруда, на котором катались в лодке семинаристы и пели «Вниз по матушке по Волге».
В июле ездили с барыней в родную деревню Крапивново. Брат Иван был скучен. У него все шли нелады с женой. Возвращались через Кострому и заезжали в гости к владыке. По дороге к Москве перегоняли всё время двигавшиеся к югу войска. В Москве только и говорили о войне. В октябре получилось официальное подтверждение слухов о сражении 8 сентября на Альме[58]. Четверть Владимирского полка уничтожена. Александр Петрович, Зейдлер и полковник Ковалёв ранены.
Барыня ходит грустная. 25 декабря, в семь часов утра, приехал раненый Александр Петрович. Барыня, истерически рыдая, бросилась к нему и долго держала его в своих объятиях. Сейчас же приехали знакомые: Крюковы, Мерлины, Сабуровы и Борисовы. Все интересовались послушать рассказ живого свидетеля сражения, Александр Петрович говорил, что много пало наших напрасно, вследствие необдуманности начальства. Александр Петрович на Альме был впереди с застрельщиками. Не успел он подойти к валу, как его ранили в голову и он скатился вниз.
Лечил его хирург Иван Матвеевич Соколов. О войне все в один голос твердят, что начата она необдуманно.
Теперь работы у меня было очень много. Пришлось ухаживать за раненым Александром Петровичем и заведовать хозяйственною частью, которая вся перешла ко мне, и вести всю переписку. Даже отчёт в дворянскую опеку пришлось составлять мне.
Приезжал брат Савелий. Он привозил людей юрьевецкого помещика Михаила Матвеевича Поливанова[59], который должен был переменить дворню. Поливанов принудил переночевать у себя жену своего камердинера. Желая отомстить барину, муж, зная привычку барина отдыхать после обеда, поставил горшок с порохом под его кровать и перед концом обеда зажёг свечу и вставил её в порох. Уходя из спальни, он прихлопнул дверь. От сотрясения свеча упала, порох воспламенился и произошёл страшный взрыв. Вышибло окна и проломило потолок и часть крыши. Из людей пострадал один только сам камердинер. Его отбросило к стене, и он найден был лежащим на полу без чувств. Следствия и суда не было, так как Поливанов этого не хотел, а камердинер был сдан в солдаты.