Выехав около полудня из Вязова Ключа, засели мы со Степаном под мост, что на речке Грязнухе, а Ефим с лошадью отправился в сторону, чтобы не была заприметна лошадь. Сидели мы со Степаном под мостом более часу, дождались Прасковьи, но вреда ей никакого не нанесли, потому что помеху встретили в показавшемся обозе. Когда мы возвратились к Ефиму и рассказали о своей неудаче, то он ответил нам, что унывать нельзя, и что Прасковью можно встретить на дороге во второй раз, а потому, севши на лошадей, мы поехали навстречу Кулаковой окольной дорогой. Верст за восемь шла речка Грязнуха, снова попалась нам Прасковья, и так как на дороге никого не было видно, то Степан схватил лошадь под уздцы, а я, взявши сердешник, подошел к Прасковье и стал от нее требовать денег, но та, обозвав меня вором и разбойником, стала кричать «караул!», отчего, пришед в крайнее негодование, я таким образом ударил Прасковью сердешником, что она, свалившись с телеги, тотчас же умерла. Взявши у Кулаковой двадцать семь рублей серебром деньгами и оттащивши труп в канаву, мы возвратились обратно в дом к Степану, где довольно попьянствовав, я снова пошел бродяжничать».
Неизвестно какими путями, но только весть об оговоре Максима достигла Вязова Ключа раньше, чем прибыло туда временное отделение. Трудно себе представить ужас, охвативший при этом известии не только Степанов и Ефимов, но и весь вязовоключинский мир; неопределенность максимовских показаний заставляла содрогаться самых бесстрашных: все чувствовали себя небезопасными, надо всеми висел дамоклов меч, сегодня будут тянуть Степанов и Ефимов, а завтра примутся за Сидоров и Захаров, острог и разорение стали мерещиться всем.
– Хоть бы обиду от нас какую видел али иное что, а то и слыхом-то не слыхали, что есть на свете такой человек. Прогневали мы, знать, царя небесного, напускает он на нас лиходея, – понурив голову, говорили деревенские люди в ожидании следствия.
В одно прекрасное утро в Вязов Ключ влетело несколько ухарских троек, вслед за ними на подводе привезли и Максима. Улыбаючись, сидел Чапурин на телеге, словно от чумы сторонились и бежали от него попадавшиеся навстречу деревенские люди.
– На стан! На стан! – чуть свет раздалось на другой день под окнами многих.
Крепко ёкнуло сердце тех, под чьими окнами раздался этот стук: почуял вещун, что идет гроза неминучая.
Всех Степанов и Ефимов «нарядили», присоединили к ним десятка три Карпов, Петров, Захаров и выставили перед становой квартирой. В толпе крестьян слышно было, как пролетает муха. «На кого покажет?» – с ужасом думал каждый. Сермяги в ожидании стояли долго, пока члены временного отделения услаждали животы свои водками и закусками, в балагур стряпчий потешал публику разными курьезами.
– Ну, господа, по последней, да и пойдем травить красного зверя! – сказал пузатый исправник, отправляя в себя рюмку настойки.
Компания последовала его примеру.
– Привести Максима Чапурина!
Привели Максима.
– Ну, Максим, показывай участников!
Временное отделение тронулось из комнаты, впереди его шел Максим, по-прежнему смирный, улыбающийся; ряд сермяг вздрогнул, многие стали белее полотна. Заметив произведенный эффект, Максим, наслаждаясь им, два раза молча прошел перед рядами, останавливаясь то у одного, то у другого крестьянина. Бедняги совсем терялись от этих змеиных, пристально смотрящих глаз.
– Узнал, что ли?
– Вот эфтот! – сказал Максим, указывая на одного крестьянина.
Показанного крестьянина стала бить лихорадка, ноги подкосились, зато у остальных разом вырвался вздох, словно легче стало. Выхваченный крестьянин оказался точно Степаном и притом очень богатым.
– Ну, теперь показывай другого.
Снова началось прохаживанье Максима по рядам, снова сперлось дыхание у стоящих.
– Вот и эфтот был! – сказал опять Максим, указывая на высокого, плечистого крестьянина.
Силача вывели из рядов полуживого.
– Как тебя зовут? – спросил грозный воевода.
– А-р-т-а-м-о-н Пан-т-е-елеев, – заикаясь, едва слышно проговорил взятый.
– Как же ты, Максим, показывал, что второго участника твоего зовут Ефимов?
– Ошибся, ваше благородие, не на того показал, тот сходствие большое имеет с энтим. За давностью запамятствовал.
На этот раз опыт травли Ефима был неудачен: на кого ни показывал Максим, все навертывались то Никиты, то Васильи, то Трифоны и, как на зло, ни одного Ефима. Наконец, Максим догадался, что ощупью ничего не найдешь.
– Теперь показать не могу, потому что головокружение в себе чувствую, – сказал Максим после последней неудачи.
Вечером в тот же день кто-то в цивилизованном костюме тихо прокрадывался в арестантскую, где сидел Чапурин.
– Облегчение почувствовал, указать могу и Ефима, – заявил на другой день Максим перед временным отделением.
Составился протокол, все присутствующие приложили к нему руку, подписался к нему и Максим; под крестьянскими окнами снова раздалось постукивание и снова поплелись сермяги. На этот раз опыты Максима были удачнее: по первому абцугу[12] он попал на Ефима.
Потянули и Ефима к суду. Мир только руками разводил.
– Гляди-ка, гляди-ка, и показать-то на кого знал, что ни на есть на селе самые смирные; малые ребятишки от них обиды, чай, никогда не видали. Напустит господь злого человека, что с ним будешь делать. В разор разорять окаянные, чтоб им пусто было, плакались крестьяне над судьбой взятых Степанов и Ефимов.
Женское поколение взятых под стражу голосило и причитало на всю деревню, словно над покойниками; против него оказалось бессильным даже обещание воеводское запороть насмерть протестующих.
Каждый день стали таскать Степана и Ефима на следствие, с улыбкой на губах уличал их Максим в соучастии, то с крепким словом налетали на них следователи, то убеждал их священник, но мужики стояли на одном.
– Чтобы детей наших не видеть, когда б мы эфдакую мысль имели, мира всего спросите, что мы за люди, кому обиды чинили. Ворог, видно, попутал его показать на нас, какие мы душегубы!
Мир точно одобрил оговариваемых, ручаясь, что за ними и слыхом не слыхать худого дела, семейство убитой Кулаковой всеми святыми клялось, что поклеп на них напрасный. Полезли Степаны и Ефимы за голенищи, повели их коров и лошадей со двора, стали пустеть и совсем опустели их, дотоле полные, амбары. Долго прохлаждались и благодушествовали следователи в Вязовом Ключе: много было выпито водки, съедено кур, баранов, тянули не одних Степанов и Ефимов, а будут помнить их и Андреи, и Митрофаны и другие.
Максим во все пребывание в Вязовом ключе катался как сыр в масле, кому лежала дорога мимо арестантской, тот не смел пройти, не снявши шапки.
Но все имеет конец.
– А показывал я, – так закончил Максим дело о Кулаковой, – на других напрасно по своему слабоумию. Точно мы убили Кулакову вдвоем, да только с бродягой, звавшимся Иваном, повстречался я с ним в лесу, а после убийства тотчас же и разошелся в разные стороны. Где пребывает тот Иван – мне не известно.
Тем и закончилось следствие.
VIIIПодкоп
В остроге, вследствие доноса одного из арестантов, открыли подкоп: поднялась страшная суматоха. Мне должно было произвести следствие.
Вместе с караульным офицером и смотрителем мы пошли осматривать подкоп. Подкоп был почти покончен: его оставалось вести не больше пол-аршина, он начинался под ретирадами, бежать условлено было дня через два, во время всенощной. Трудно было догадаться, как можно вести подкоп на совершенно открытом месте, но за то и принялись за него не простые люди, а арестанты. Между полом ретирад и землей было пустое пространство, ничем не засыпанное, одна половица из пола приподнималась, под нее выползал арестант и, снова прикрытый, начинал свою подземную работу. Подкоп шел сначала аршина на полтора почти перпендикулярно, с небольшим отвесом, так как надо было подойти под пол ретирады и стену острога, а потом уже принимал горизонтальное направление. Рыл подкоп, как оказалось впоследствии, один Чапурин, и рыл его железным обломком, меньше чем в два пальца шириною. Трудно себе представить, сколько нечеловеческих усилий, сколько дьявольского терпения надо было положить, чтобы подвести почти гвоздем эту мину, больше чем в две сажени длиной.
Да, потолкавшись по острогам, поймешь, как дорога человеку воля, какие жертвы в состоянии принести он, чтоб получить ее.
На мой вопрос, кто может быть заподозрен в прорытии подкопа, смотритель прямо указал мне на Чапурина: я просил его указать мне, какими он данными руководствуется в своем подозрении.
– Мне донес об их работе Федоровский, по его словам, он давно уже замечал, что Чапурин как ни пойдет в ретирады, так там и пропадет, часа по полтора сидит. Федоровский и сказал мне, чтобы я осторожней был, а пуще всего ретирады осмотрел.
Федоровский был арестант из чиновников, ненавидимый всеми другими арестантами, как правая рука смотрителя. Конечно, чтобы открыть истину, было бы всего лучше обратиться за расспросами к самому Федоровскому; но в этом случае надо было действовать с крайней осторожностью. Наверное, пол-острога знало о существовании подкопа и намеревалось через него выйти на божий свет. Если бы арестанты проведали главного виновника открытия подкопа, то с ним они покончили бы так, что в другой раз ему не удалось бы быть доносчиком на товарищей. Суд арестантов в этом случае скор и страшен.
Получив некоторые сведения от смотрителя, я велел вызвать к себе Максима. Максим явился как ни в чем не бывало, со своей постоянной улыбкой.
– Посмотри-ка, Максим, какую мину здесь сочинили, – сказал я ему после предварительных приветствий. Я нарочно не спускал глаз с Максима, но он ни на волос не изменил себе.
– Смотри-ка, в самом деле, какую механику подвели. Эка шустрый, видно, парень-то. Ну мастер, мастер, быть, видно, ему анженером, – сказал Максим, внимательно осматривая дыру подкопа.