Огромная толпа народа сопровождала Щукинского вплоть до полиции; в ней по-прежнему слышались проклятия и ругательства, но по-прежнему Щукинский был хладнокровен и только изредка судорожно крутил свои маленькие усики да хмурил тонкие брови.
А инстинкт толпы едва ли обманул ее на этот раз, дело было до крайности подозрительное. У Носова жила в горничных любовница Щукинского. Я ее потом видел. Когда Щукинского посадили во второй раз в острог, по убийству Носова, так она лежала в больнице.
Стеша была хорошенькая девушка, лет двадцати двух. Бог знает, желал ли Носов отбить Стешу у Щукинского, да та не соглашалась оставить своего любовника, или вследствие каких-нибудь домашних дрязг, только Носов раз прибил Стешу. Та передала об этом Щукинскому…
Прошло недели полторы со времени этой истории; Носов забыл о ней, а Стеша по-прежнему оставалась у него горничной, Щукинский же по-прежнему навещал ее. Однажды Носов сидел у себя в лавке, в которой, кроме его да приказчика, мальчика лет двенадцати, больше никого не было. В лавку взошел Щукинский и поговорил о чем-то очень тихо с Носовым. После этого они оба неизвестно куда ушли; Носов сказал мальчику, что он возвратится часа через три.
Что говорил Щукинский Носову, осталось тайной. Больше Носов домой не возвращался; через три дня найден его труп.
Что происходило в сосновом бору, знает только он, но молчит на людские спросы.
Напрасно рыдаючи припадала молодая вдова на мураву, по которой, дымясь, струилась мужнина кровь, рыданьям ее не было ответа, голубое небо так же роскошно, бесстрастно смотрело на нее, как в тот самый час, когда над погибшим мужем разыгрывался последний акт драмы.
Щукинского видели вместе с Носовым, по выходе их из лавки, на двух-трех разных пунктах города. Это была сильнейшая (в начале следствия) против него улика.
Но Щукинский был умен, он знал, где можно и где нельзя было запереться.
– Ведь вы вызвали Носова из лавки?
– Я от этого не отказываюсь, – отвечал Щукинский.
– Зачем вы это сделали?
– Мне попался на улице совершенно незнакомый человек (впрочем, в лицо я его узнал бы и теперь) и спросил меня: «не знаю ли я Носова?», я отвечал утвердительно; тогда этот человек попросил меня вызвать Носова из лавки, что я и исполнил, не думая, что такая жалкая услуга повлечет за собой подобные последствия.
– Но это пустая отговорка. Все заподозренные ссылаются на неизвестных людей. Общие фразы.
– Очень жалею, что для доставления вам удовольствия не могу приискать другой, более исключительной причины. Это будет в ущерб правде, а в правде-то и заключается мое оправдание.
– Вызвавши Носова из лавки, вы тотчас отстали от него?
– Нисколько. Незнакомец хотел ждать нас на углу Вознесенской улицы, за Дружининским пустырем; туда я и проводил Носова, там же я и отстал от него.
Спросили свидетелей; все они видели Носова с Щукинским до Дружининского пустыря, дальше свидетелей не нашлось. Дружининский пустырь лежал на перепутье к сосновому бору, в котором найден труп Носова.
Щукинский не скрывал своей связи со Стешей, подтвердил даже, что она жаловалась ему на побои.
До сих пор все улики были против Щукинского: неопределенность ссылки на неизвестного человека, вызов Носова из лавки, путь, по которому шли они, связь со Стешей, побои. Теперь же Щукинский стал представлять факты, его оправдывающие: Носов был вызван из лавки в одиннадцать часов, расстояние до лесу было не менее двух с половиной верст, чтобы пройти туда и обратно, требовалось довольно времени, но в первом часу Щукинского видели на совершенно противоположном конце города: он заходил в одно из присутственных мест. Все чиновники подтвердили это и говорили, что они не заметили в Щукинском ни малейшей перемены; он, по обыкновению, смеялся, рассказал какой-то анекдот. Как мог Щукинский в такое короткое время, если он убил Носова, прямо после вызова из лавки, попасть на противоположный конец город? Проехать на лошади? Опять свидетели видели его идущего неторопливо пешком, на нескольких пунктах.
– Вы, господа, стараетесь насколько можно натянуть обстоятельства, меня уличающие, но забываете собрать меня оправдывающие. Позвольте мне помочь в этом вам: односторонность, недостаток следствия, – сказал Щукинский.
Не согласиться с этим нельзя было.
– Вы, наверное, очень хорошо заметили, в каком виде был поднят труп Носова?
Отвечали утвердительно.
– Очень жалею, что меня в это время там не было; но это все равно. Я должен быть вам, господин частный пристав, очень благороден за желание изобличить меня посредством суда Божия. Он мне принес большую пользу. Я пристально вглядывался в труп, клал на него свою руку и заметил, что труп был совершенно свеж, не издавал ни малейшего запаха, нервы и мускулы сохранили свою упругость, словом, в нем не было ни одного из признаков разложения. Не правда ли?
Члены комиссии и с этим согласились.
– Вы, господа, положили, что я убил Носова по выходе из лавки, и потом, совершив убийство, немедленно возвратился в город. Так. Прошло три дня после предположенного вами убийства, труп Носова лежал во все это время в лесу, вы знаете, какая была жарынь в эти дни, знаете, что шел и дождик. Скажите же, пожалуйста: есть ли возможность сохраниться трупу так хорошо, как он сохранился? Я сам слушал медицину и знаю, что разложение, и очень сильное, должно начаться, отчего же его не было? Бабьими баснями факты при следствиях не объясняются.
Явно, что убийство Носова было совершенно не тотчас, как я его вызвал, но гораздо спустя после того, всего вероятнее, в тот самый день, когда труп был найден. Это мое предположение, но я основываю его на физических данных. Где же был во все это время Носов? Куда он исчезал? Осветили ли вы эти обстоятельства, могущие повернуть дело не в ту сторону, куда вы хотите повернуть его? Если я принимал какое-нибудь участие в убийстве Носова, так я не мог оставаться дома в продолжении этих трех дней, а я расскажу вам шаг за шагом, что делал в это время, и подтвержу справедливость моих слов свидетелями.
Стали собирать сведения, что делал в эти три дня Щукинский, и почти все его показания подтвердились; отлучки из дому были, но весьма кратковременные.
Дело, по-видимому, столь ясное сначала, все более запутывалось. Правда, открывались новые улики против Щукинского, но Щукинский был не из таких, чтобы позволить опутать себя, по мере открывавшихся улик, его обвиняющих, у Щукинского являлись факты, его оправдывающие, оправдывая себя, он пускал в ход все: логику, насмешку, знание, способность группировать факты и т. п.
Следствие над Щукинским производила целая комиссия, он был против нее один, но и один он положительно сбивал всех с толку: сегодня следователям казалось, что Щукинский запутался совсем, что ему предстоит один только выход из темного лабиринта – признание в убийстве, назавтра же дело принимало другой оборот, Щукинский завязывал снова ожесточенную борьбу и выходил из нее сильнее, чем прежде.
Улик против Щукинского скопилось довольно, но столько же было и обстоятельств, его оправдывающих. Странно только одно, что каждый из следователей (я их знал всех, между ними были люди в высшей степени добросовестные, не предубежденные), отдавая всю справедливость мастерству защиты Щукинского, ценя обстоятельства, его оправдывающие, вынес полное убеждение, что убил Носова все-таки Щукинский.
Впоследствии (это было года через полтора после убийства Носова), когда мне привелось самому иметь столкновение с Щукинским, быть в них действующим лицом, я встретился раз с ним в коридоре одного из судилищ, куда Щукинского вызывали из острога для каких-то объяснений. В то время в обществе только и было толков, что о гласном судопроизводстве: весть о преобразовании достигла, конечно, и острога.
– Что, Дмитрий Иванович, получен устав гласного судопроизводства? – спросил меня Щукинский.
– Получен.
– Когда же он приведется в исполнение?
– Ну об этом я знаю столько же, сколько и вы: сиречь – ничего. А зачем это вам?
– Истомили меня совсем, таскаючи по этим проклятым расправам – жилы все вытянули; полтора года опять сижу и не вижу конца моего делу. Ведь выписка еще в суде не готова, а вы знаете, сколько других мытарств осталось. При гласном суде хоть мучить не будут. Знаете ли, что я хочу сделать?
– Не знаю.
– Я хочу подать прошение, чтобы меня в виде опыта судили гласным судом; пусть изберут присяжных, присоединят к ним людей сведующих в медицине, назначат обвинителя, я сам буду защищать свое дело.
Я стал доказывать Щукинскому, что его просьба едва ли будет уважена.
– Все-таки попытаюсь.
Щукинский подавал прошение о назначении над ним гласного суда, но его прошение постигла участь, которую я ему предсказывал.
Я не знаю, оправдали ли или обвинили бы присяжные Щукинского, но зная Щукинского, я убежден в одном, что он мастерски защитил бы свое дело, что из него вышел бы далеко не дюжинный адвокат, и присяжные, под влиянием фактов кровавого дела и блестящей защиты, выдержали бы долгую пытку, прежде чем произнести роковое слово.
Меня сильно занимала личность Щукинского. Да и трудно было не остановиться перед ней. Постараюсь несколько осветить ее. Это была одна из числа тех богатых натур, с которыми сталкиваться приходится не часто. Правда, Щукинский свернул с дороги; его лучшие годы прошли в остроге, его будущность можно определить наверняка: он закончит или каторжной работой, или насильственной смертью. Не будучи пророком, в этом ошибиться невозможно. Возвратиться Щукинскому назад и начать новую жизнь нельзя, даже без присутствия кровавой тени, стоящей за ним: он уже не в состоянии ужиться в обществе, даже если б общество и согласилось на принятие его. Слишком уже много ломки выдержала натура, слишком уж долго дышала она острожным смрадом. Щукинский принадлежал к числу тех людей, которые не вычеркивают со счетов старые оскорбления, но помнят их, мучатся ими, впредь до расплаты. Им все равно, кто бы ни нанес эти оскорбления: личность ли или собрание личностей – общество, первым он