Говорила супруга:
– Истиранил ты меня, аспид, всю: кровь выпил, корявое твое рыло! На том свете места тебе не будет.
Брякнул супруг преужаснейшим басом в ответ супруге:
– Помилуйте, сударыня, я ли вас до страсти не обожал.
Потом страстный обожатель оказался человеком весьма практическим: как conditio sine qua non примирения и забвения всего прошлого, он требовал с супруги нового сюртука и сапог, супруга шла только на сюртук.
Таков общий характер «любовных дел», которые являются чуть ли не каждый день; впрочем, вы короче ознакомитесь с их типом, когда я расскажу вам все подробности, возникшие из ламентации мещанина, он же портного цеха мастер, Воробьева.
Главных персонажей в ламентации три: оскорбленный супруг, адский обольститель «невинных созданий» – губернский секретарь Наумов и жертва его прельщений; яблоко раздора: супружеское ложе, поруганное злодеем, а паче самовар, полученный им от обольщенной.
Всех заметнее в этой жизненной комедии личность обольстителя. Наумов это тип (конечно, не высших сфер; там внешность почище) провинциального ловеласа, – ему года двадцать три, и состоит он в качестве литератора при губернском правлении; одевается он с особенной шикарностью. Черную гриву свою Наумов мажет до показания источников с оной. С немалой для себя опасностью Наумов носит признаки эспаньолки и усов. Физиономия Наумова вообще одна из тех глупо фатальных рож, которые встречаются у франтов всех полетов и барыням очень нравятся. Наумов и рад и не рад был поданному на него прошению, – рад потому, что он и прежде слыл между своей братией опаснейшим сердцеедом, что крайне льстило его самолюбию, прошение же утверждало за ним приятное реноме, не рад же потому, что непосредственное начальство о подвигах его могло узнать и неприятностей ему наделать, ибо всякое начальство целомудренно есть и разврата в подчиненных не поощряет.
Обольщенная Наумовым жертва была дочь бедных, но благородных родителей и даже воспитывалась в одном из закрытых заведений, – судьбе только не угодно было, чтобы Софья Ивановна украсила своей особой домашний очаг какого-нибудь местного чиновника, она бросила ее в объятия презренного «портняжки». Время, конечно, изгладило из Софьи Ивановны много грациозных линий, наложенных благородством рождения и воспитания, но что она дама благородная и воспитанная, тому доказательством были ее жалобы на нервы.
Говорила Софья Ивановна, когда супруг уличал ее в близких конесансах с Наумовым:
– Ах, Боже мой, он все нервы мои расстроил! Вы, Дмитрий Иванович, как человек образованный, можете понять, как неприятно благородной даме слушать эдакие непристойности.
Неблагородный Воробьев так отвечал своей благородной супруге:
– А ты зачем творишь непристойности-то! Ты думаешь, я не знаю, что Панька-то не мой, а наумовский, – у него и зенки-то его, разбойничьи!
– Ах отстаньте, прошу вас.
Благородным движением головы Софья Ивановна выразила свое негодование на мужнины неблагопристойности.
Грация Софьи Ивановны, однако, не действует на супруга:
– Вот тебе барское-то рыло на сторону надо свернуть!
Я останавливаю, хоть на весьма короткое время, дальнейшее проявление ража напоминанием места.
Воробьев был плюгавенький человек, до крайности неказистый и весь провонявший мастерской. Любить его в самом деле было трудновато, даже и не такой благовоспитанной даме с нервами, какова была Софья Ивановна. В своих показаниях Воробьев постоянно ссылается на обильный источник в нем обожаемого элемента.
Вообще дело разобрать было трудно, поставить вопрос прямо нельзя.
Спрашивал я Воробьева:
– Ты чего ищешь-то?
– Оскорбление уж оченно поносное.
– То есть что вот драка-то у вас вышла?
– Драка что-с? Мало ли люди дерутся, и я охулки на руку не положил, даром что они в губернском управлении служат.
– Стало быть, ты желаешь, чтобы Наумов был предан суду за связь с твоей женой?
– Это верно-с. Потому кто ж ихнему баловству потакать будет? И ее мерзкую проучить надоть.
– И жить ты с ней больше не желаешь?
– Для чего же не жить-с? Хоша мне весьма прискорбно ненатуральности их видеть, все ж оттого их не убудет. И притом перед алтарем Божиим мы с ними венчаны…
Затем со стороны оскорбленного супруга последовал совершенно неожиданный переход.
– Я волен свою вещь требовать: самовар на мои денежки куплен, за него двадцать два рублика я отдал, потому не хозяин я разве его?
– Ну, а на мировую ты согласен?
– Я и допреж того Ивана Семеныча завсегда уважал, потому платье они у меня заказывали, и хоша промеж нас такие неприятности вышли, однако и я на их сердцев не имел.
Прежде всего я послал повестку о явке к следствию Воробьевой.
Впрочем, вам надо рассказать поподробнее, из-за чего началось дело, впоследствии из обоюдно подаваемых жалоб раздувшееся в громадные размеры.
Наумов жил у Воробьева в качестве нахлебника (у Воробьева был свой дом и довольно большая мастерская, он был один из самых зажиточных ремесленников) и, как надо с достоверностью полагать, в этот самый период пленил сердце его супруги; супруг, как он мне и сам говорил, давно примечал близкие их отношения, чему доказательством служил и сынишка Панька, весьма лицом близкий к чиновному ловеласу, но оставлял втуне свои наблюдения и выводы. Наумов съехал с квартиры, и ревность в Воробьеве пробудилась, впрочем в размерах столь незначительных, что он ходил в новое жилище обольстителя и проигрывал целые ночи напролет в карты, – в стуколку. Супруга Воробьева тоже навещала своего любовника, частью одна, частью купно с супругом. Такого рода отношения, наверное, удержались бы надолго, если бы в мирную группу яблоком раздора не упал самовар. Наумов, по истощению финансов, свой самовар заложил; Воробьева, как существо любящее, решилась пожертвовать собственным благополучием для удовольствия любовника и в отсутствие супруга, взяв самовар, отправилась с ним к Наумову. Воробьев, возвратившись домой и заметив отсутствие самовара и жены, тотчас догадался, где они пребывают, и отправился на квартиру Наумова. Здесь он застал картину идиллического свойства. Супруга его кушала чай со своим любовником. Немного тратя слов, Воробьев схватив самовар и думал удалиться восвояси, приглашая к тому же и супругу, но Наумов, оскорбленный таким самоуправством в его квартире, стал самовар отнимать. Вследствие чего произошла драка, имевшая в итоге: во-первых, лишение из головы Наумова нескольких, весьма роскошных локонов; во-вторых, постановку под глаза Воробьева жесточайшего фонаря и в-третьих, подачу Воробьевым слезной петиции о похищении самовара и об изгнании дерзкого обольстителя из среды мирных граждан. Вернее, всего последнего в результате не оказалось бы, дело покончилось бы домашним образом, если бы самовар, как трофей, не остался в руках обольстителя.
Жена Воробьева после драки к мужу идти тотчас же не решилась, потому знала о готовящейся ей расправе, и удалилась к матери. Супруг, скорбя о потере самовара и жены и желая выместить сердце свое, пошел на другой день мимо квартиры жениной матери и пустил камнем в окошко, но во время бегства был устигнут и бит жениным братом. В новой драке принимала деятельное участие и нервная дама, вытеребившая немалое количество волос из головы супруга и сама потерпевшая довольный афронт.
Подано было прошение со стороны супруги, где прописывалось строгое соблюдение ею супружеских заповедей и неведомо за что повсюду преследующее ее тиранство мужа; разбитие окна представлено было, как явное покушение, через какое-то неизвестное орудие, на совершение супругом убийства, – о вытеребенном же из главы супруга виске, конечно, умалчивалось.
На повестку явилась к следствию Воробьева. Это была еще молодая, недурная собой особа, с той манерностью, по которой всегда отличишь благородную кость: грация имелась.
После первых приветствий, я объяснил Воробьевой, в чем заключается жалоба, поданная на нее супругом: «В любовной-де связи с губернским секретарем Наумовым и в якобы тайном похищении самовара».
Первая часть обвинения не особенно сильно подействовала на Воробьеву.
– Помилуйте, это все напрасно, он клевещет на меня. Конечно, я не так воспитана, чтоб мне быть за каким-нибудь портняжкой, и Иван Семеныч, как благородный кавалер, мне весьма приятен, но я завсегда оставалась верна моей клятве, – сказала Воробьева.
– А что вы скажете насчет самовара?
– Это еще больше меня поражает: может ли дама с моим воспитанием идти на столь гнусное дело?
– Однако самовар оказывается у Наумова?
– Что ж такое? Я имела нужду в деньгах и заложила самовар Иван Семенычу. Притом же мой супруг сам покушался лишить меня жизни.
– И при этом покушении вы ему вырвали целый висок?
– А за…
Но не кончив начатого, Софья Ивановна повернула в другую сторону.
– Кто это вам такие ужасти на меня наговорил? Это все напрасно. Один Бог знает мою невинность. Он защитит меня! У нынешних людей нет сердца.
Софья Ивановна сначала взглянула на меня каким-то особенным, злодейски-кокетливым манером, потом постаралась заплакать, что после некоторых усилий и привела в исполнение. Дав ей время успокоиться, я стал проводить ту мысль, что всем судящимся лучше всего не доводить распрю до настоящего суда. Софья Ивановна сначала и слышать не хотела о примирении, потом мало-помалу поддалась на мое предложение – следовало поставить супругов очи на очи.
Встреча супругов нисколько не выходила из общего уровня встреч обыкновенных, как будто между ними ничего не было; только язвительностью они старались перещеголять один другого.
– Мое вам почтение, Софья Ивановна!
– Мое вам почтение, Петр Борисыч!
Пауза.
– Оченно вам благодарны, Софья Ивановна!
– Не за что-с.
– Не за что? Не угодно ли вам взглянуть, сколько у меня волос на голове осталось. Своими ручками их выдрали.
– Сами бы меньше бесчинствовали.
Темп переменяется.