— Ой, барышня, да разве знаю я про ваши, про господские, болезни, — качая головой, ответила она. — Вы ведь хвораете иначе, не так, как мы.
— И всё же, — настаивала я, — может быть, у неё был тяжёлый характер?
Василиса отложила в сторону начищенный нож и взяла другой.
— Голоса ей сначала какие-то чудились, потом она в зеркало боялась смотреть.
— Зеркало, что в гостиной висело?
— Оно самое, — кивнула Василиса. — Тётушка в него смотрела, да и Сима, горничная, пару раз заглядывала, и ничего.
— А гости в усадьбу часто приезжали?
Василиса вздохнула:
— Да разве они сюда успели зачастить, когда молодые всего-то здесь около года и прожили. Не везёт нашему князю с жёнами. — Она покачала головой. — Слишком они обе были здоровьем слабенькие.
— Так вы думаете, что всё дело в здоровье? — спросила я.
Кухарка неожиданно вздрогнула и, спрятав руки под фартук, с испугом посмотрела на меня:
— Ой, не знаю, барышня, чего вы хотите от меня. Вы, простите, но мне работникам обед готовить.
Я не стала её мучить дальше своими расспросами и ушла к себе. Да, кухарка что-то знала и не хотела мне об этом говорить, судя по её испуганному голосу и выражению лица. Я решила не спать этой ночью и, когда начало темнеть, зажгла свечи, поставив две по бокам зеркала, а сама села напротив, пристально вглядываясь в него. Ближе к одиннадцати меня стала охватывать дремота. Я изо всех сил боролась с надвигающимся сном. Вдруг в глубине зеркала возникло какое-то колебание. Я присмотрелась и увидела за своей спиной женскую фигуру в траурном наряде. Черты лица её невозможно было разглядеть, так как лицо её скрывала плотная вуаль.
Не в силах пошевелиться, я сидела и смотрела на то, как она ко мне приближается. Наконец она склонила голову к моему правому уху и тихо произнесла:
— Не пытайся открыть крепко запертые двери.
Она вздохнула и обдала меня таким чудовищным холодом, что я испуганно вздрогнула, пламя свечей резко колебнулось из стороны в сторону, и фигура исчезла.
И всё-таки, несмотря на пережитый мной страх, на следующий день я снова попыталась вызвать Василису на откровенность, зайдя на кухню и попросив её сварить мне кофе. Я присела за стол, на котором Василиса раскатывала тесто для пирога. Я видела, что она нервничает, и всё же завела разговор о таинственных смертях.
— А что поговаривали в усадьбе, когда и вторая жена князя покончила с собой? — спросила я, когда кухарка подала мне чашку со сваренным кофе.
— Да у нас и говорить-то об этом было некому, — сказала она. — Кроме слуг, тогда здесь никого не было. Гостей не звали и не ждали.
— Ну, а слуги обсуждали же между собой это происшествие?
— У нас это не принято, — строго произнесла Василиса и с неприязнью посмотрела на меня. — Сами знаете, что господа не поощряют, когда слуги их обсуждают.
— Ну пожалуйста, мне очень важно знать! — Я умоляюще посмотрела на неё.
Кухарка перекрестилась. Я обратила внимание на её правую кисть, всю покрытую мелкими шрамами.
— Ой, барышня, не вводите меня в грех, нельзя об таком говорить.
Я взяла её за руку:
— От чего эти шрамы? Что с вами произошло?
Василиса совсем побледнела, глядя на меня.
— Случайно руку кипятком обварила, когда в бане мылась, — сказала она.
По её глазам я поняла, что она солгала мне, и решила не отступать от неё. Но тут за дверью послышались шаги.
— С ума их свели. Обеих, — понизив голос, едва успела произнести Василиса, как в кухню вошла Пелагея.
— А вам письмо из деревни принесли, — сказала она и подала мне сложенный вдвое листок бумаги. Это была записка от Леокадии Косихиной, с которой мы вместе учились в гимназии. Теперь она была замужем за местным священником. Узнав, что я нахожусь в усадьбе, она звала меня в гости на чай.
Я решила воспользоваться приглашением, чтобы узнать, что говорят в деревне о событиях, произошедших в усадьбе минувшим летом, и, набросив на плечи шаль, отправилась в путь. Леокадия за эти шесть лет после окончания гимназии сильно изменилась, превратившись из тоненькой, стройной девушки в рыхлую, полную женщину. Она скучала в деревне и, так как была ограничена в средствах, очень редко бывала в городе. Сначала она забросала меня вопросами о наших общих знакомых, о городских событиях и переменах, а затем заговорила об усадьбе:
— А что, все уехали, и Агаша тоже?
— Да, там теперь только управляющий с женой, кухарка и садовники.
— Жаль, — вздохнула Леокадия. — И зачем только старуха потащила с собой за границу Агашу? Ехала бы одна со своим любимым племянником.
По интонации её голоса я поняла, что она недолюбливает тётку князя.
— Она ведь его с пятнадцати лет воспитывала, — сказала я. — Разве ты об этом не знала?
— Да, кое-что слышала.
— Его мать от чахотки умерла, а отца ещё раньше не стало. Он упал с лошади во время охоты. Вот Анна Даниловна с тех пор племянника и опекает. — Леокадия зло усмехнулась. — Она даже эту усадьбу ему посоветовала купить. Дескать, жене твоей здесь понравится. Ну, той ещё, первой. Мой дядя им купчую оформлял.
— Так ты знала первую жену князя? — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более равнодушно.
— Я не была с ней близко знакома, мы с ней только в церкви по воскресеньям виделись. Она была довольно мила. Всегда присылала нам к праздникам подарки.
— А что с ней случилось?
Леокадия пожала плечами:
— Старый доктор говорил, что это всё нервы. Бедному князю не стоило привозить сюда своих жён. Я думаю, они обе умерли от отсутствия общества. К тому же зимой здесь такая скука! — Она вздохнула. — Не знаю, что мы теперь без Агаши делать будем. У нас её так любили! От всех хворей средство знала. Помню, голова у меня разболелась, так она руку свою мне на затылок положила, что-то пошептала, и вся боль прошла. Такое облегчение!
Я собралась возвращаться в усадьбу, но к Леокадии пришла жена учителя и принесла не только пирог с брусникой, но и удивительную новость: купчиха Марфа Егоровна Демакова обвенчалась со своим домашним врачом, Фёдором Андреевичем Шефером, который был моложе её на двадцать два года. Врач был и строен, и хорош собой, а Демакова никогда красотой не отличалась. Вдобавок в последние годы она сильно растолстела.
Леокадия с женой учителя с жаром принялись обсуждать это известие.
— Интересно, как их будут принимать в обществе? — усмехнувшись, произнесла жена учителя.
— Думаю, богатство Демаковой закроет всем рты, — сказала Леокадия. — А врач-то оказался не промах. Ну, не они первые, не они и последние.
— Это вы о чём? — удивилась жена учителя.
— Да так, — махнула рукой Леокадия. — В нашего князя тоже одна не слишком молодая особа влюблёна. То-то обе его жены и года с ним не прожили, бедняжки.
Я с изумлением взглянула на неё, но она уже перешла на разговор о том, что собирается шить себе новое платье и только не может определиться с выбором ткани.
Уже начинало смеркаться, когда я, попрощавшись с Леокадией и женой учителя, отправилась в усадьбу. В деревне кое-где в окнах горел огонь. Осенние вечера становились всё холоднее и холоднее, и я пожалела, что, уезжая в усадьбу, взяла с собой не слишком тёплую шаль.
Подходя к церкви, мимо которой пролегала дорога в усадьбу, я неожиданно увидела возле пруда незнакомую женщину. Она стояла на берегу и бросала камешки в воду. Одета незнакомка была в старинный наряд. Так раньше одевались боярышни. В подобное платье была одета на балу, устроенном при дворе в честь трёхсотлетия царствования Романовых, сестра царя, чью фотографию я видела в журнале вместе с другими особами, принимавшими участие в маскараде. Наряд незнакомки тоже поражал обилием жемчуга. Но как она оказалась здесь? В городе давно костюмированных балов не устраивали. Тем более осенью. Может быть, устроить подобный маскарад взбрело Беклемищеву, который нередко поражал публику своими выходками? Но до его усадьбы было не менее двадцати вёрст. Я подошла ближе.
— Ты, верно, устала, — обернувшись, произнесла незнакомка. Черты лица её потрясли меня совершенной красотой. — Но не спеши. Ужин ещё не готов. У Василисы после твоего ухода рука разболелась.
Я поразилась такой осведомлённости, но постаралась не подать виду и промолчала.
В лунном свете жемчуг незнакомки так переливался и блестел, что я невольно залюбовалась им.
— Нравится? — насмешливо спросила она и раскрыла ладонь, на которой лежали три большие жемчужины.
Я никогда не видела таких красивых. Она дала мне полюбоваться ими, а затем бросила одну за другой в воду.
Я ахнула.
— Не переживай! — засмеялась она. — У меня их много. Всех не пересчитать. Хочешь, я тебе свои сокровища покажу? — Незнакомка показала рукой на пруд. — Они там.
„Кто она? — подумала я. — Неужели сумасшедшая?“
Она пошла к самой кромке воды и, обернувшись, подняла правую руку. Я увидела, что она держит ключи, переливавшиеся серебром.
— Что же ты? — произнесла она и зазвенела ключами. — Ты же так давно хотела узнать правду. Я открою тебе дверь в тайну. В твою тайну!
Неожиданно по поверхности пруда пробежала рябь, и вода на моих глазах превратилась в зеркало. Большое зеркало, окаймлённое, как рамой, серебристой травой. В этом зеркале отражалась только одна неестественно-жёлтая луна. Незнакомка ступила на зеркало и заскользила по нему. Потрясённая, я смотрела на неё. Она дошла до середины и крикнула:
— Иди сюда! Не бойся! Сейчас ты, как никогда, близка к тому, чтобы получить ответ на свой главный вопрос!
Не скрою: мне было страшно. И всё же я решилась. Когда я уже почти приблизилась к ней, неожиданно раздался громкий треск, и зеркальная поверхность под моими ногами пошла трещинами, а затем стала ломаться. Острые осколки с шумом и брызгами воды взлетели вверх. Раздался громкий зловещий смех! Со страхом поспешила я назад и уже была почти у самого берега, когда оказалась в воде. Тщетно я пыталась выбраться из зеркальных осколков. Руки мои резались об их острые края, намокшее платье тянуло вниз. Я уже почти выбилась из сил, как вдруг увидела незнакомого старика, протягивавшего мне огромный железный ключ. Я ухватилась за него, и вскоре старик вытянул меня на траву.