«Значит, Кира Дубовская не была самоубийцей, поэтому её и похоронили в церковной ограде», — подумала Эля.
— Надо же, как трансформировалась история за сто с лишним лет, — покачала она головой.
— Устное народное творчество, — улыбнулась блондинка.
Эля вспомнила Дину Семёновну Колышкину и свое летнее расследование.
— Вам, должно быть, приходится нелегко в своих поисках.
— Да, Россия — это не Англия, — согласилась с Элей её собеседница. — У нас к архивам относятся не слишком трепетно. Из наследия Дубовской мало что сохранилось. В основном то, что ей удалось опубликовать при жизни. После революции её родственники эмигрировали, а тогда, сами знаете, было не до бумаг. Люди спасали себя, своих родных, близких. Для них были важны другие насущные категории.
Прозвенел звонок, означавший, что антракт заканчивается. Блондинка принялась пить кофе.
— А как умерла ваша подруга? — Этот вопрос сорвался с языка Эли неожиданно для неё самой.
Блондинка отставила в сторону чашку.
— Её стало тошнить по утрам, пропал аппетит, на коже лица и шеи появились страшные язвы. Сначала она думала, что это всё из-за нервов: Яна готовилась к выступлению на конференции. Однажды я приехала к ней и, увидев, в каком она находится состоянии, вызвала скорую помощь. Врачи предполагали, что у неё рак кожи, у Яны ведь все умерли от этой страшной болезни: сначала мать и отец — она ещё тогда училась в школе, потом старшая сестра. А после её похорон мне позвонил следователь и сказал, что, судя по результатам экспертизы, Яну долго травили. Теперь они ломают голову над тем, как ядовитые вещества могли попасть в её организм.
Едва она закончила говорить, как раздался второй звонок. Блондинка раскрыла свою сумку и вынула из неё журнал.
— Меня зовут Вера. Вера Одинцова. В этом журнале напечатана моя статья. Она не о Дубовской, а об Аде Владимировой, поэтессе и переводчице, но Кира Андреевна в ней упоминается.
Одинцова раскрыла журнал и написала ручкой номер телефона.
— Вдруг вас что-то заинтересует, так что не стесняйтесь — звоните.
Вернувшись после окончания спектакля домой, Эля достала из сумки журнал и, найдя статью о Владимировой, в начале которой была размещена фотография Веры Одинцовой, внимательно прочитала её.
«Какие всё же раньше были уникальные женщины, и как у большинства из них трагически сложились судьбы, — размышляла она, рассматривая портрет Владимировой, а также Елены Гуро, ещё одной поэтессы и художницы, с которой дружила Владимирова. — Одни теряли родину, другие — рассудок». Она ещё раз перечитала строки из понравившегося ей стихотворения, приведённого в конце статьи:
Час ночной тебя встретить готов
Напряжённым росистым сверканьем,
И цветов увлажнённым дыханьем,
И звучаньем лесных голосов…
Вот плывут, нарастают кругом
Полусонной земли ароматы…
Расплескался волною богатой
Тёплых летних ночей водоём.
«Увлажнённое дыхание цветов, ароматы полусонной земли… Самые богатые запахи — это запахи лета, хотя из всех запахов природы я люблю весенние», — подумала Эля и вспомнила Приречье, цветы в палисадниках и пруд напротив церкви.
Снова открыв журнал на той странице, где начиналась статья, она вышла из кухни, держа его в руках, и, войдя в большую комнату, положила на подоконник, а затем взяла с верхней крышки пианино томик Бальмонта и ещё раз перечитала балладу о надменной красавице.
«Всё в жизни дым, всё в жизни тлен, а в смерти всё туманно», — произнесла вслух Эля. Она закрыла книгу и машинально положила её рядом с журналом. Нет, с неё довольно! Этого тумана ей хватило летом. Не будет она ломать голову над смертью Яны Журавлёвой.
Глава 5
Собираясь утром на работу, Эля обнаружила, что у неё закончились духи. Она несколько раз надавила на пульверизатор, но получила в ответ несколько пустых пшиков. Нет, она никогда не выходила из дома не совсем одетой. Эля растерянно посмотрела на себя в зеркало, вспоминая, где ей по дороге может встретиться магазин косметики, и тут её взгляд упал на полупустой флакон диоровских духов. Она сняла крышечку и понюхала аромат, исходивший от флакона. «Да, Таня права, это не мой запах», — подумала она и поставила флакон назад.
Вдруг раздался звонок домофона. Эля сняла трубку. Оказалось, приехали те самые люди, которые должны были забрать у Юлии Сергеевны пианино.
За пианино явились трое: женщина и двое мужчин. Один из мужчин оказался Михаилом, соседом из третьего подъезда.
— Вы извините нас, что мы так долго не забирали пианино, — сказала женщина. — У нас в квартире потоп случился: соседи залили, так что нам не до него было. А утром опять незадача — грузчики, с которыми мы вчера договаривались, не явились. Но мы всё равно решили его сегодня забрать. Спасибо молодому человеку, согласился нам помочь, хотя ему на работу надо. — Женщина с признательностью посмотрела на Михаила.
Он вежливо улыбнулся. Все прошли в большую комнату и направились к пианино.
— Вы ноты тоже заберёте? — спросила Эля.
— Не откажемся и от нот, — ответила женщина и сунула всю стопку себе под мышку.
Спускаясь через десять минут по лестнице, Эля увидела лежавший на одной из ступенек нотный альбом, видимо случайно оброненный женщиной. Подняв его, Эля увидела, что между листами с нотами «К Элизе» Бетховена лежит чёрно-белая фотография. Подойдя к окну, Эля принялась её рассматривать. На снимке возле новогодней ёлки были сняты пять человек: две женщины и три девочки, две — лет десяти-двенадцати, а третья — на несколько лет младше. В одной из женщин, присмотревшись, Эля узнала свою соседку, Надежду Трофимовну. Выбрасывать фотографию не хотелось, поэтому Эля позвонила Юлии Сергеевне, но она не отвечала. Не ответила она и вечером, и на следующий день, поэтому Эля решила отдать снимок Надежде Трофимовне. Она поднялась этажом выше и позвонила в дверной звонок. Соседка оказалась дома: она занималась уборкой. Эля извинилась и уже хотела уйти, отдав фотографию, но Надежда Трофимовна уговорила её зайти ненадолго.
— Не так часто ко мне теперь приходят гости, — сказала она, провожая Элю в гостиную. Планировка её квартиры оказалась точно такой же, как и у Эли. — Что поделать — годы. И подруг становится меньше, и знакомых, да и из института я ушла год назад. Подумала: всё, хватит. Надо меру во всём знать, в том числе и в работе.
Эля присела в кресло.
— Я эту фотографию хотела Юлии Сергеевне отдать, но дозвониться до неё не могу. Вот и решила вам занести.
— И правильно сделали! — воскликнула Надежда Трофимовна, рассматривая фотографию. — Надо же, а у меня такой нет! Есть похожая, но не возле ёлки, а за праздничным столом. Да, это я, это моя дочка Галка. — Надежда Трофимовна указала на одну из девочек-ровесниц, — а это Ирина Владимировна и Люся с Юлечкой. Люся — это старшая дочь Ирины Владимировны. Они с моей Галкой в параллельных классах учились. Ирине их пришлось одной поднимать, но она, молодец, старалась им только лучшее дать, хотя зарплата у неё была небольшая — она работала учительницей музыки, родственники ей почти не помогали ни с её стороны, ни со стороны мужа, поэтому она частные уроки давала. И к себе учеников приглашала, и к ним на дом ходила. Выкручивалась, как могла. Но никогда никому не жаловалась. Даже когда заболела. Держалась до последнего: и маникюр, и причёска — у неё всегда волосы были красиво уложены, — и любимые духи от Диора. Она не могла позволить себе дорогую одежду, только лишь духами себя баловала. Уже вставать с кровати не могла, а всё к зеркалу тянулась, а у самой руки уже ничего не могли держать. Такая ужасная у неё слабость была. Запретила мне дочкам звонить и их беспокоить. Твердила, что это обыкновенная простуда. Отлежится и снова на ноги встанет. Лишь переживала, что у неё сильно, целыми прядями, выпадают волосы.
— А что за история произошла с её старшей дочерью, когда та собралась замуж? Почему Ирина Владимировна была против её жениха? — Эля не хотела об этом спрашивать, но вопросы опять сами собой сорвались с её языка.
Надежда Трофимовна ненадолго задумалась.
— Ой, столько времени уже прошло, — произнесла она, качая головой, — я уже сейчас всех деталей и не вспомню. Галка рассказывала, что Люся познакомилась с этим молодым человеком на какой-то выставке. Кажется, её привезли из-за границы. Если мне не изменяет память, это была выставка прерафаэлитов. А он, этот товарищ, хорошо разбирался в их творчестве. Он вообще ни одной выставки не пропускал. Люсю-то и впечатлили его глубокие познания, его образованность. Галка моя тоже от него в восторге была: и симпатичный, и начитанный, и говорит интересно. Все уши мне про него прожужжала!
— Ваша дочь знала этого молодого человека?
— Да, Люся их познакомила. Иногда они втроём ходили на выставки или в театр.
— Что же тогда послужило причиной такого неприятия жениха дочери, если он был достойным молодым человеком? Может быть, Ирину Владимировну смущала разница в возрасте?
Надежда Трофимовна махнула рукой.
— Что за глупость! — сказала она. — Ирина никогда ханжой не была. Нет, дело было вовсе не в этом. Да и разница между ними была небольшая: года два, что ли. Там другое было. — Надежда Трофимовна снова ненадолго задумалась, а потом произнесла: — Ирине не понравилось, что он больно схватил Люсю за руку. Люся поморщилась и не придала этому значения, в отличие от матери, а Ирина на это сразу внимание обратила. Она вообще была очень внимательной и многое подмечала, не в пример мне. Ирина потом призналась в разговоре со мной, что не хотела, чтобы её дочери всю жизнь делали больно. Нет, она правильно сделала, что настояла на разрыве: Люся потом встретила замечательного человека. Ей, правда, тогда было уже за тридцать, но она всё успела: и в профессии состоялась, и двух деток родила. Галка два года назад была у неё в гостях, и Люся ей сказала: «Правильно мама меня отговорила тогда замуж выходить. Я только сейчас поняла, какой у меня хороший муж и как я по-настоящему счастлива».