свое имя, русские люди будут чувствовать себя стесненно в своих высказываниях... Весомость ваших выоказываний, однако, должна быть подкреплена именем...
Мать взглянула на меня и с этой минуты не сводила с меня глаз, как бы ожидая моего предостерегающего знака, выверяя по моим глазам, не совершает ли она ошибки? Мне в ту минуту все было безразлично, кроме ее безопасности.
— Я шла навстречу этому вопросу, господин Рамфоринх!
Я чуть прикрыл глаза, давая ей попять, что она может говорить все, что сочтет нужным.
— Мне никак не удалось бы скрыть своего имени, ибо меня знают и воспитатели, и дети... Мне известно, господин Рамфоринх, какими узами связаны моя и ваша семья...
— Через эту бумажку? — Барон небрежно подвинул конверт с письмом Дервиза к себе. — Я не состою в родстве с Дервизами...
— В Испании, господин Рамфоринх, ваш сын был взят в плен республиканскими войсками...
Я обомлел. Стало быть, ей все известно!
— Да, да, — говорила она, обращаясь больше ко мне. — Mнe это стало известно значительно позднее тех событий...
Барон мгновение молча смотрел на нее, обернулся ко мне. В его серых глазах настороженность и удивление.
— Я вижу рядом с вами моего сына!
Мать встала, я шагнул к ней навстречу, потянулся ее обнять, но она удержала меня, крепко сжала руку, и я первый раз в жизни увидел в ее глазах слезы.
Барон тоже встал, быстро прошел к двери, распахнул ее, удостоверился, что около двери никого нет, вернулся к столу. Он не мог подавить охватившее его смятение и молча смотрел на нас. Наконец уронил:
— Случайность?
Взгляд его серых глаз был холоден и строг, это признак гнева. В гневе и в раздражении он никогда не повышал голоса.
— Случайность на фронте протяженностью в тысячи километров?
Ну что же! Быть может, наступил и конец. Что стоила моя безопасность, если в опасности мать и Марьюшка.
Никаких возможностей воздействовать на то или иное решение Рамфоринха я не имел. Что я мог противопоставить его неограниченной власти? Даже если бы он и не воспрепятствовал бы моему допросу в гестапо, мой голос не был бы услышан. И если бы следователь гестапо вдруг осмелился бы меня выслушать, вслед за мной и он был бы уничтожен, как и я. И каждый, кто прикоснулся бы к тайне моих связей с бароном, исчез бы из жизни. Только одно могло спасти мать, Марьюшку — его интересы, судьба его сына.
— Вам неизвестны некоторые обстоятельства, господин барон. Шесть лет назад я был в этом... селе.
— Подожди, Никита! — остановила меня мать. — Мне показалось, что ты о чем-то просишь господина Рамфоринха! Господин Рамфоринх, мы сейчас, конечно, в вашей власти... Но мой сын возле вас. И концы этой связи не здесь, и они недоступны и неподвластны вам!
— Вы меня пугаете? Вы мне пытаетесь угрожать?
— О нет! Господин Рамфоринх... Просто объективная оценка сложившейся ситуации... Вы ищете выхода из этой ситуации. Я вам его подскажу! На короткое время устройте здесь детей... Учителя сумеют их развести по домам... Я уйду, уведу с собой эту девушку, и никто никогда из ваших не найдет меня...
— Куда вы уйдете?
Мать подошла ко мне, барон отвернулся к окну.
— Как и куда ты пойдешь? — спросил я ее. — Это трудно...
Барон резко обернулся.
— Вы можете помочь матери?
— Могу! Если бы нашлись средства переправить их в Рославль.
— В Рославль вы проводите их на моей машине, и под охраной...
К барону вернулось самообладание.
— Пусть мое решение подтвердит мою веру в победу Германии. Сильный может себе позволить отпустить на свободу противника... Обладание властью иногда доставляет удовольствие показать эту власть!
Барон распорядился разместить детей в санатории.
В Рославль пошли две машины. Впереди представительская машина барона, сзади штабная легковая машина, впереди два танка и бронетранспортер с автоматчиками, сзади три танка и два бронетранспортера с автоматчиками. Насторожены были посты полевой жандармерии и гарнизоны узлов немецкой обороны. Короля химической промышленности охраняли, и никто не пытался даже поинтересоваться, кто едет в сопровождающей его машине...
В Рославле все оказалось труднее, чем я мог предположить. Связаться с Максимом Петровичем нетрудно.
Но как вывезти из города двух женщин? Город оцеплен и охраняется. Выйти двум путницам не разрешили бы...
Вывезти их Максим Петрович нe мог. Договорились с ним, что мать и Марьюшка должны оказаться в деревушке километрах в десяти от города, куда немцы без особой нужды избегали заглядывать. Пришлось еще раз просить барона о помощи.
— Сделав первый шаг, от второго шага не отказываются, — ответил он мне. — Я все пресек бы, если бы все еще не нуждался в вас...
Я еще раз имел случай убедиться, что тайная власть выше власти явной. Мать и Марьюшку переправили в деревню. А сутки спустя я получил через тайник уведомление от Максима Петровича, что они "на месте"... Это означало, что они в партизанском отряде...
Танки генерала ворвались в Орел и повернули на Тулу. Настроение его опять приподнялось. Он поделился со мной известиями, что главные силы группы армий "Центр" завершили окружение крупной группировки Красной Армии в районе Вязьмы и нацелились на Москву.
Я поймал несколько его фраз, которые могли свидетельствовать, что он вновь уверовал в свою доктрину неотразимости танковых прорывов в глубокие тылы противника. Он уже не столь критично отнесся и к задаче, начертанной ему в указаниях из высших штабов, — спешно замкнуть кольцо на востоке от Москвы с соседними танковыми группами, наступающими севернее столицы.
Разведка ему доносила, что вплоть до Тулы не замечено серьезной группировки Красной Армии.
Казалось бы, все складывалось в лучшем для него варианте-танки оседлали дорогу и движение шло по открытой сухой местности, без болот, по осенним укатанным дорогам. В Орел танки ворвались внезапно. Когда первые танки выскочили на городские улицы, еще ходили трамваи.
Передовой командный пункт разместился в здании городского Совета, позже туда перебрался и штаб танковой группы.
На другой день пришло донесение, что танки выступили на Мценск.
Военная комендатура устроила генералу встречу.
Отыскался в городе бывший генерал царской армии, бодрый старичок лет семидесяти. Вид он имел совсем не генеральский. Худой, суетливый. Работал он в какой-то конторе делопроизводителем, помнится, чуть ли не в домоуправлении.
Наш генерал принял его соответственно давнему званию, и "бывший" легко и без усилий вошел в свою роль.
Одет он был в скромненький пиджачок, изрядно потертый на локтях. Под пиджачком черная сатиновая косоворотка, подпоясанная плетеным шелковым пояском. Но осанку он сумел принять, и откуда взялся низкий и отлично поставленный баритон.
— Ну вот, свершилось! — объявил этому "бывшему"
генерал. — Мои танки на подступах к Москве... Полагаю, что им осталось один или, на крайний случай, два перехода... Я жду с минуты на минуту сообщений, что они возьмут Мценск... Вы рады?
— Чему? — спросил суховато гость.
— Как мне вас понять?
— Я-старик... Я могу лишь радоваться, как божьему дару, каждому новому рассвету в моей жизни... Мои страсти давно похоронены... Обо мне что за речь!
— Но вы можете радоваться за Россию! За ее судьбу!
— За Россию, покоренную Германией, я не могу радоваться!
— Неужели у вас угасло чувство справедливости!
— Какой?! Лет двадцать тому назад, быть может, вы и нашли бы тех, кто вас ожидал... Встретили бы вас с ликованием, чтобы потом разочароваться и повернуть против вас штык. Теперь никто вас, кроме лишенных разума и чести, и не ждал. Мы пережили самые трудные годы, мы справились с ужасающей разрухой... И сейчас вы не найдете человека, который не понимал бы, что участие в разрушении России приняла и немецкая армия в годы гражданской войны... Мы вырвались из тьмы;
встали на ноги, ваш приход отбрасывает нас на двадцать лет назад! Чему же радоваться?
— Быть может, действительно ваш возраст убил все желания?
— Нет! — живо перебил генерала гость. — Не все...
Я не желаю войны, у меня внуки на фронте и сражаются против вас... Я не желаю войны, я не желаю поражения армии, в которой сражаются мои внуки...
— Я полагаю, что и тут от вашего желания ничего не зависит?
— Так же, как и от вашего! — твердо ответил гость. — Я вам как солдат солдату скажу прямо... Германия никогда не сможет одержать победы над Россией... Это исключено самой природой русского парода и всего его исторического предначертания! Этого не может быть!
И все тут! И сколько бы вы ни захватили наших городов, грядет страшная расплата! Мне нечего терять!
Я старый человек, и вы не сможете зачислить в свои подвиги мою смерть или мои муки... Вы в Орле, мне это горько, но уверенности, что вы отсюда уйдете, у меня не убавилось...
Не получилась беседа.
Однако настроение у генерала испортилось не от этого. Он уже успел послать в генеральный штаб донесение, что его прорыв на Орел создал классический образец танкового наступления. Он указал в донесении, что впереди, на его правом фланге, нет войск противника. А к вечеру поступило сообщение авиационной разведки, что в районе Мценска появились части Красной Армии, что там идет концентрация войск, что под Мценск войска перебрасываются и на самолетах. С "классикой" не получилось.
Донесение было получено к вечеру, а вечером в город ворвались советские танки.
Из них два тяжелых танка генерал видел из окна командного пункта. Танки промчались, сокрушая на своем пути автомашины и бронетранспортеры с автоматчиками, двигавшимися к выходу по направлению к Мценску.
На северной окраине города началась ожесточенная канонада. На узких улочках города невозможно было развернуть крупное танковое соединение. Два тяжелых советских танка уничтожили более десятка немецких танков, а на выходе из города была остановлена крупная немецкая танковая колонна, в несколько секунд сгорело несколько танков, и командир дивизии отдал по рации приказ оторваться от противника и отступить в город.