Последствия этого изгнания для Испании во многом преувеличены. Оно не повлекло за собой экономической катастрофы, самое большее — временный застой в делах. Дело в том, что роль евреев была более ограниченной, чем полагали. Большинство из них были скромными ремесленниками, торговцами, мелкими заимодателями. Редко кто среди них становился зажиточным бюргером, имеющим доступ к зарубежной торговле; те же, кому представилась такая возможность, обратились в христианскую веру еще в конце XIV века, из чего следует, что эдикт об изгнании их не касался. Эта мера знаменует поворот в текущей религиозной политике. Веками христианская Испания относилась к мусульманам и иудеям скорее благосклонно, поскольку она не могла поступить иначе. В 1492 году одновременно с окончанием Реконкисты начинается другое завоевание — Испанию захлестывает европейское христианство: отныне она стремится стать страной, подобной другим странам христианского мира, который в течение долгого времени не принимал в свое лоно иных религий, кроме католической.
Можно добавить вторую причину: обязательным условием для создания нового государства (цель, намеченная католическими королями) была, по их мнению, единая вера. Они не считали, что должны сохранять еврейские общины, владеющие особым статусом, дозволявшим им самоуправление. Они отказались от перспективы сделать Испанию страной, в которой сосуществовали бы несколько культур. С этой точки зрения Испания католических королей не являлась исключением из правил: она предваряла все то, что станет правилом в Европе, в которой ни одна нация не настроена признавать ни право на своеобразие, ни своеобразие права какого-либо религиозного меньшинства. Повсюду, а не только в Испании, государь, опираясь на принцип «вера, закон, король», считает себя вправе навязывать религию своим подданным. Везде, в любой стране можно найти суверена, в одиночку решавшего то, какой будет религиозная модальность его государства, поскольку подданные будут придерживаться вероисповедания своего правителя — «чья власть, того и вера» (cujus regio ejus religio). Нантский эдикт не должен ввести нас в заблуждение: если в 1598 году Франция и покончила с религиозными войнами, то произошло это вовсе не из-за желания положить конец религиозной нетерпимости; здесь сыграли свою роль усталость сражающихся сторон и желание избежать гражданской войны. Как известно, победа над религиозной непримиримостью оказалась временной, так как в 1685 году эдикт упразднили. Чтобы принудить французских гугенотов перейти в католицизм, Франция Людовика XIV ввела драгонады — методы, ничем не уступавшие приемам испанской инквизиции. В своей «Политике, извлеченной из Священного Писания» Боссюэ заявлял, что «правитель должен использовать свою власть, чтобы уничтожить в своем государстве ложные религии». Лафонтен, Лабрюйер, госпожа де Севинье, Фонтенель поздравляли Людовика XIV с тем, что ему удалось «отчистить» королевство от нежелательных элементов. Теми же доводами и аналогичными определениями пользовались в Испании в конце XV века. Принудительная ассимиляция или изгнание: такова была альтернатива, в течение веков предлагаемая западному сообществу.
Инквизиция и изгнание евреев — бесчеловечные меры, и подобных мер следует остерегаться и по сей день. Нельзя уподобить Испанию католических королей нацистской Германии, как порой это делали, как нельзя сравнивать религиозную политику первой страны с тем «окончательным решением», которое вторая страна стремилась осуществить. Морис Агюлон выступал против употребления слова «геноцид» в отношении войны в Вандее: «Именно за Освенцим, этот концентрационный лагерь, предназначенный для поголовного истребления еврейского народа, нацистов обвиняли в „геноциде", в буквальном и этимологическом смысле этого слова. На совести нацистов и Орадур, преступление омерзительное и жестокое, но, увы, в большей степени традиционное. В свое время Людовик XIV точно так же „орадуризировал" в Пфальце, а Симон де Монфор — в Лангедоке, однако сегодня никто и не думает говорить об их действиях как о геноциде. Это были ужасы войны, ведущейся „по-старинному" и не ставящей целью искоренить целый народ. У якобинцев и патриотов был свой Орадур — в Вандее: деяние столь же отвратительное, нам нелегко признаться в этом. Но говорить о геноциде в данном случае недопустимо. Либо это слово берется в буквальном смысле, и тогда позорящее обвинение оказывается безосновательным. Либо, уступая языковой моде и инфляции слов, его начинают употреблять, когда хотят рассказать о массовой бойне. В таком случае для определения специфики гитлеровской программы необходимо найти другое слово, ибо в силу повсеместного хождения слова „геноцид" с нацистского преступления словно снимается часть вины»[47]. Такой же вывод можно сделать относительно религиозной политики католических королей. Можно обвинять Фердинанда и Изабеллу в нетерпимости и вменять им в вину методы, противоречащие нашим гуманным принципам, но мы не имеем права обвинять их в умышленном, сознательном желании уничтожить целый народ. Они решили покончить с иудаизмом, но не истребить иудеев; они желали, чтобы евреи остались в королевстве, но лишь после обращения в католицизм, поскольку, по их мнению, еврей, обращенный в католическую веру, перестает быть иудеем и становится христианином. Как известно, точка зрения нацистов была иной — они планировали уничтожить евреев.
Изгнание в 1492 году пятидесяти тысяч испанских евреев — увы, не исключительный случай. Современная история преподносит еще более страшные примеры варварства, в котором могут оказаться виновными цивилизованные нации, действующие во имя интересов государства. Вспомним о череде насильственных перемещений, происходивших по окончании Первой мировой войны вдоль новых границ, об участи Центральной и Восточной Европы, оказавшейся между соперничавшими империями[48]. В ходе XX века некоторые народы трижды «меняли гражданство» по мере очередного изменения границ. После Второй мировой войны Венгрия, Болгария и Румыния должны были обмениваться своими национальными меньшинствами, а из Польши, Восточной Пруссии и Чехословакии были изгнаны два миллиона немцев...
Принудительное обращение мусульман
Иудаизм не был единственной религией, допускаемой в средневековой Испании. Статусом, сравнимым со статусом еврейских «aljamas», пользовались и многочисленные мусульманские общины. Мудехары — так называли мусульман, живших в христианских землях, — владели собственными мечетями (в Толедо мечеть находилась в центре города, рядом с собором), магистратами, толкователями Корана... До 1492 года они жили на территории монархии, и расселение их не было равномерным. На землях Кастильской короны проживало от двадцати до двадцати пяти тысяч мусульман. Большая их часть находилась в долине реки Гвадианы и на севере королевства Мурсия, гораздо меньше их было в долине Гвадалквивира (не больше двух тысяч), в бассейне Тахо или в таких городах, как Сеговия, Авила, Вальядолид или Бургос. На землях Арагонской короны мудехары располагались в долине реки Эбро (около тридцати тысяч) и в королевстве Валенсия (более двухсот тысяч); в двух этих регионах они являли собой компетентную, покорную и не требующую больших забот рабочую силу, которой пользовались местные сеньоры.
Захват Гранады добавил к этим областям еще один мусульманский очаг. Теперь под юрисдикцией Кастильского королевства оказалось более двухсот тысяч мудехаров, разместившихся большей частью в горном массиве Альпухаррас. Соглашение о капитуляции Гранады, подписанное в ноябре 1491 года, недвусмысленно гарантировало мусульманам свободу исповедания и сохранение их культурных традиций. Некоторые из окружения католических королей были этим удивлены; во время капитуляции Гранады они предлагали воспользоваться удобным случаем и заставить мусульман обратиться в христианскую веру либо покинуть страну. Но Изабелла и Фердинанд отказались применить к мудехарам Гранады ту меру, к которой они принудили в апреле 1492 года иудеев. В их сознании эта проблема была не столь волнующей: мусульмане жили в стороне от основного населения; иудеи и новообращенные, напротив, в повседневной жизни смешались с христианами, часто занимая значительные посты в муниципалитетах или в церковной иерархии, чего не случалось с мудехарами, покорным и работящим населением. Вдобавок ко всему, капитуляция Гранады лишила это население элиты и правящих классов.
Католические короли, однако, намеревались сделать из отвоеванной Гранады христианскую землю и убедить ее население отказаться не только от ислама, но от своих языка и исконных обычаев. Эта задача была поручена новому архиепископу, Талавере, который решил действовать в евангельской манере: убеждать и увещевать. Действительно, по его мнению, добытое силой не может жить вечно; более действенные способы — любовь и милосердие. Талавера знал арабский язык и советовал своему духовенству изучить его так, чтобы уметь общаться с мусульманами. Он издавал катехизисы и учебники на арабском языке, используя его в качестве языка литургии. Таким образом ему удалось завоевать симпатии населения — люди почитали его как святого, называя христианским alfaqui. Ему удавалось убеждать мусульман перейти в католичество, и теперь он призывал их, раз уж они стали христианами, постепенно отказаться от привычного образа жизни. В своем повседневном поведении, в своей манере одеваться и питаться новообращенные должны перенять привычки христиан и постепенно раствориться в их сообществе.
Такая апостольская миссия требовала терпения и времени; она не приносила зрелищных результатов, даже несмотря на то что обращения, которых добились таким образом, оказались более надежными. Когда в июле 1499 года католические короли вернулись в Гранаду, им показалось, что ничего не изменилось: Гранада осталась арабским городом; большинство населения все еще было пропитано исламскими традициями. В ноябре 1499 года к королям присоединился архиепископ Толедский Сиснерос. Этот моиах с темпераментом крестоносца, впервые оказавшийся в бывшем эмирате, был возмущен увиденным и услышанным. Его занимала проблема