Нет!
Тем страшнее для них выглядит он, избранник Ада, наделенный его мощью хищник.
Прыжок – пальцы вцепились в плечи взвывшего от страха солдата. Резким движением Сархай развел руки, разрывая тело пополам, рассмеялся вновь, глядя на смешение цветов крови и внутренностей, на завораживающую картину; сила окружающей его стихии рвала эти цвета, добавляя в них краски Ада.
Остальные обратились в бегство, видя судьбу своих командиров и товарищей. Акума небрежно отбросил половинки тела, шагнул вперед, наступив на голову погибшего ранее солдата и раздавив кости и мозг с равной легкостью. Не уйдут!
– Однажды утром дева проснулась, – неожиданно прозвучал позади мягкий мелодичный голос, – и узрела на себе ошейник и поводок.
Сархай резко обернулся.
В нескольких десятках метров от него стояла женщина; стройная, в темно-синей одежде, со светлыми волосами. В руке ее блистал необычно длинный меч… нет, не меч. Текучая лента, артефакт, созданный по образу и подобию уруми, оружия с рукоятью меча и клинком, подобным плети.
Акума понял, кто перед ним. Даже если бы на лбу женщины не блистал синевой астрологический знак, а оружие не сияло радугой звездного металла… он бы все понял по одной лишь стойке. Женщина была готова к бою – но казалась невероятно изящной и грациозной, парила, не касаясь ногами земли; анима ее расплелась мерцающими синими лентами, скользящими вокруг тела в непрерывном легком танце.
Сторонняя. Из мастеров тех боевых стилей, что недоступны ему даже сейчас, когда тело и Эссенция перекроены властью Ада.
Губы Сархая искривила торжествующая улыбка. Наконец-то! Наконец-то настоящий противник, не то что эти слабаки, возомнившие себя мастерами!
Он бросил мимолетный взгляд на бегущих солдат. Ничего, с ними можно будет позабавиться позже; никто не уйдет от мастера Адского Чудовища. Никто!
Акума не собирался тратить время на разговоры. Короткий выдох, резкий крик – и плечи Сархая мгновенно расширились, одежда затрещала, когда глаза бойца запылали бешеным изумрудным огнем, а тело стало крупнее и тяжелее. Но как обманулся бы тот, кто решил, что теперь Сархай станет медленнее!
Кратким мигом Сторонняя распорядилась по-своему. Руки ее пришли в движение, клинок текучей ленты вплелся в танец сапфировых полос вокруг тела; казалось, она готовит защиту… но что за защита устоит перед ударом Ада?
Сархай сорвался с места; разделявшее их расстояние он покрыл за мгновения. Кулак устремился прямо в плечо Сторонней (лицо – потом, стиснуть пальцами череп, раздавить и раскрошить можно будет позже)… и она отклонилась в последний момент, давая удару пройти совсем рядом.
Женщина без раздумий окунулась в кипящую аниму Сархая; тонкие изящные руки обхватили его. Акума еще успел изумиться: неужто она хочет взять его – его! – в захват?!
Прикосновение воспламенило тело неожиданной, бешеной страстью. Он давно не вспоминал о плотских наслаждениях, предпочитая им ярость и гибель – но теперь ощутил, как кровь горит от желания, а собственный орган восстает, стремясь вонзиться в женщину.
Да! Сперва – настигнуть, перебить руки и ноги… лучше – оторвать совсем, дабы не успела заживить. Потом… потом взять ее так, как принято у множества демонов, мешая свое наслаждение с ее болью, погрузив кулак в череп в миг наивы…
– Она не помнила, где и как обрела их.
Влившаяся в разум страсть не дала Сархаю среагировать или отшвырнуть ее разрывающим плоть ударом, отбрасывая на десятки шагов. Ленты анимы Сторонней обвили его, вплелись в бурлящие воды собственного стихийного ореола; долей секунды позже она вновь грациозно отпрыгнула – оставляя на теле акумы сияющие ленты, плотно приросшие к коже. Плоть налилась тяжестью, ноги словно вросли в землю; с огромным усилием Сархай сделал шаг, вскинул руки, собираясь защититься от удара.
– Она пошла вдоль поводка, пройдя мимо всех своих бывших любовников…
Клинок текучей ленты распорол воздух, острие полоснуло по руке акумы – и тело того взорвалось острым, непередаваемым наслаждением. Боль от раны мгновенно переплавилась в удовольствие, поглотившее разум; выплеснувшееся семя смешалось с бушевавшей в аниме стихией.
Сквозь пелену удовольствия он уже не увидел нового удара – лишь ощутил как смертоносно быстрый гибкий клинок с удивительной точностью вспорол горло и пронзил сердце.
И когда чернота смерти затопила взгляд Сархая, он услышал лишь шепот:
– …и узрела, что он кончается в ее же руке.
***
Сапфировая Роза наклонилась, тронула шею акумы, кивнула. Вздохнула – жаль, не успела раньше. Но зато ее в бою не видел никто из непосвященных; судьба Сторонних стерла бы из памяти наблюдателей ее лицо, но не искусство. Теперь же секрет остался секретом.
В десятке метров за спиной женщины материализовалась фигура – странное существо из белого нефрита, похожее на смесь льва и пса.
– Остальные в безопасности, Рикарлен? – не оборачиваясь, осведомилась Сторонняя.
Присмотревший за бегством солдат дух кивнул, осторожно подходя ближе и осматриваясь.
– Никогда бы не подумал, что Безмятежная может так сражаться.
– Я не люблю схваток, – печально отозвалась Сапфировая Роза.
Рикарлен выразительно огляделся вокруг и остановил взгляд на трупе акумы.
– Видишь, как стало тихо и спокойно? – улыбнулась Сторонняя. – Я люблю безмятежность.
09.09.2012 – 10.09.2012
Звезды. Красные тона
Ступив на вьетнамскую землю, Сэм Хаммер поранил руку. Ничего страшного, мелкая царапина, но кровь выступила.
С того момента вся война для него окрасилась алым и багровым. Задумываясь о прошедших днях, он вспоминал прежде всего отблески заката, красных муравьев, ползущих по стволам деревьев, кровь из мелких ранок и ржавый оттенок воды, нередко встречавшейся в лесу.
Багряный цвет виделся ему везде, даже почему-то в зеркале. Но что удивительного? Цвет крови. А на войне она льется щедро.
С кровопролитием, правда, Сэм встретился далеко не сразу. Все время поначалу занимали долгие и утомительные походы, подготовка лагеря, безрезультатные засады, обустройство и хозяйственные дела… ну так без этого не обойтись, верно?
Хаммер обнаружил в себе талант отстраняться от происходящего, взирая словно с расстояния; особенно он пригодился, когда приходилось копать ямы и строить ограду вокруг лагеря. Усилием воли Сэм погружал разум в подобие ленивого сна, отрешался от монотонной работы и давал телу действовать. Усталости он в таком состоянии почти не чувствовал и мог трудиться, пока сержант Элиас не хлопнет по плечу, сообщая – делу конец.
Иногда ему казалось, что окружающие его почти не замечают. Да, он, конечно, всегда вел себя тихо и редко подавал голос – но солдаты все равно часто вскидывались, сообразив, что Сэм рядом.
Впрочем, чужаком он все равно не выглядел. Обычный парень из Аризоны, такой же, как и многие другие; разве что во вьетнамскую военную жизнь он скользнул так легко, словно всегда ей принадлежал.
Пару раз Хаммер вспоминал сцену, которую застал на вербовочном пункте, за сотни миль от дома: сержант погнал прочь молодого парня, решившего вызваться добровольцем, рявкнув – «Иди на хрен, Тэйлор! Тебе там делать нечего». Встретившись взглядом с парнем, Сэм был склонен согласиться – да, не тот взгляд, который нужен для войны.
Откуда взялось такое уверенное суждение… этого Сэм сказать не мог. Но считал, что судьба распорядилась правильно, отправив во Вьетнам его самого; Кинг как-то раз с усмешкой заметил: «Хаммер, ты тут словно родился». Солдат подумал и согласился: постоянное напряжение почему-то чувствовалось куда более родным и приятным, чем домашний покой.
День проходил за днем, и Сэм все больше вживался во вьетнамскую жизнь… и находил в ней все больше красного цвета. Как тогда, ночью в засаде, когда внутренний толчок пробудил его, заставив вскочить и послать автоматную очередь в смутные тени – за секунду до того, как подкравшиеся вьетнамцы сами открыли огонь.
Тогда от шальной пули погиб один из солдат, и кровь, казавшаяся в ночи черной для всех, в глазах Хаммера почему-то пылала красным. Именно этот образ – одежда, залитая кровью – первым приходил на ум, когда Сэм потом вспоминал о ночном бое.
Но сама гибель не вызвала в душе какого-то отклика. На войне умирают. Одна из общих черт войн во всех местах и временах.
Не вызвала никакой реакции и ругань сержанта Барнса, который прошелся по всем, в том числе и по Сэму, пусть и несправедливо. Хаммер и сам потом удивлялся своему спокойствию. Да, он смеялся вместе со всеми, сидел за карточным столом, ворочал грузы и ругал начальство – но внутри оставался почти бесстрастным, собранным и… нет, не напряженным. Ожидающим.
Чего именно – он сказать не мог.
Иногда Сэм чувствовал себя просто наблюдателем. Кем-то, кто взирает на взвод и оценивает его; кто учится у Элиаса вдыхать дым через ружейный ствол, весело ругается с Джуниором, слушает ругань О’Нила… Впрочем, нет. Любые попытки осмыслить приводили к перечислению в уме всего, что делает этот «наблюдатель» – и все.
Это ощущение пропадало только во время боев. Словно невидимая волна смывала отстраненность, принося взамен удивительно четкое понимание того, что и как надо делать. За проведенные во Вьетнаме месяцы Хаммер ни разу не был ранен и успевал вовремя дернуть других в сторону, убирая из-под пули.
Понемногу во взводе его начали считать приносящим счастье. Сэм не возражал. Даже сам так подумал, когда отряд во время рейда налетел на ловушки, и он успел оттащить Сэнди, прежде чем тот угодил под взрыв.
Но потом Мэнни пропал – и обнаружился уже позже, изуродованный и привязанный к дереву. И когда на его глазах Барнс допрашивал старика, что возглавлял деревню неподалеку… Про себя Сэм подобрал возникшему внутри чувству простое определение.
Конец удачи.
Особенно когда Барнс походя застрелил жену старика (опять брызги красного!), приставил пистолет к голове его дочери и был изрядно бит Элиасом; вот это Хаммеру показалось удивительно правильным.